Антиевропеец

 

Работа у Оскара была простая - он клал камни, но не так, как это делают строители. Мастерком он не владел потому, что остался на всю жизнь дураком. По этой причине выполнял он чужие поручения - то переложить камень с одного места на другое, то поправить изгородь, то прибраться в лесу за лесорубами.

Начинал прибираться в лесу со всей обстоятельностью, метр за метром обходя и собирая такие неприметные соринки, что в конце концов бригадир подзывал его и на пальцах пытался объяснить отличие леса от жилой комнаты.

У любого дурака в глубине души есть изюминка или зародыш великой серьезности. Дурак снаружи и изнутри - это два разных человека. Даже если условиться называть дураком не слабоумного персонажа сказок, а человека вполне разумного, к которому применимо слово "bizarre", то со своей стороны он навряд-ли будет настаивать на центральной роли этого определения в системе самого себя.

А Оскару действительно бывало о чем пораскинуть мозгами, потому что, помимо своей основной работы, ежегодно он совершал процесс пробуждения - в апреле-мае по четным, в мае-июне по нечетным летам, но сложилось так, что наибольшее число пробуждений выпадало на период 27 мая - 17 июня.

"Мы, европейцы, - говорил он себе, - склонны к великой наивности и честности. Нет такого места на земле, кроме этого уголка суши, где урождались бы люди столь прямолинейные. Выбрав себе работу, мы наичестнейшим образом придерживаемся всю жизнь заданного самим себе ритма и того образа мысли, который наилучшим образом способствует нашей эффективности. Отобрав в рандомном порядке для себя интересное хобби, мы включаем его в программу культурного досуга, действующую безотказно вплоть до преклоннейших лет. Какая еще нация в мире способна с непосредственностью ребенка и серьезностью сурового мужа запускать игрушечные самолеты? Кто всерьез, как мы, сможет увлекаться чем-то одним, искренне изучая это и только это, настолько последовательно держась своего курса, что само собою это становится вкладом во всеевропейскую культурную копилку или хотя бы в массив информации! Посмотрите на этих увлекающихся людей, способных скупить в городе весь ассортимент, например, зубных щеток, история которых лежит перед ними как раскрытая книга. Наши монахи, они не нашли себе другого применения, кроме как в пивоварении, но в деле этом достигли известного мастерства."

"Что до меня, то я антиевропеец." - Не то чтобы Оскар не чествовал своих сородичей, напротив, относился он к ним с теплом, с ясной улыбкой бесконечного своего приподнятого настроения, снисходительно журил, веря в то, что всякий род людской не обделен замыслом Божиим. Это не мешало, но помогало ему мыслить критически, владеть остро отточенным скальпелем, который в руках внимательного анатома служит инструментом разделения.

С начала лета до поздней осени дивились люди на Оскара - а затем от конца осени до поздней весны. То, как он шел на мусорное свое предприятие, то, как могучая рука его подбрасывала огромные камни, а всякий несложный инструмент сжимала с настолько непосредственной, сверхъестественной неуклюжестью, что она казалась граничащей с совершенством. Когда Оскар улыбался или раздумывал, не улыбнуться-ли, улыбались и люди вокруг него, даже в супермаркете, стоило ему начать присматриваться к продукту, как немедленно за спиною появлялась молоденькая продавщица, которой отчего-то было на душе радостно, и не хотела она отворачивать лица и отводить глаз своих от фигуры Оскара, а невольно подавалась вперед, заглядывая в него, как в приоткрытый ларец. Боясь быть непонятой, с застенчивостью дикой козочки смеялась глазами, но путалась в ласковых нитях растущей привязанности, не могла двинуться с места.

"Кто-же из нас дурак? - Спрашивал он себя. - Я или, может быть, те, для которых любое мужское лицо напоминает об отце, сыне, а то и о матери? Под лучащейся маскою не разглядит европеец глубинных течений. Бесконечно далек он от мудрости былых предсказаний, а ведь мог бы смекнуть, что в наши дни нет никакого благочестия. Тот, кто кажется лучшим кандидатом на лобзания ног, на самом деле только выглядит как святой. И в сердце брахмана живет ныне глубокий порок."

Окруженный осторожным поклонением со всех сторон, жить он продолжал скромно, со счастливым блеском в глазах выпивал стакан томатного сока на завтрак, слушая музыку, которую для него исполнял каждый дом, каждый метр брусчатки, каждый находящийся в непосредственной видимости дорожный указатель, каждый заголовок провинциальной газеты и каждая туфелька ступающих снежных красавиц. Иногда он, как казалось, не мог сдержать ликования и начинал понемногу дирижировать, пританцовывая на ходу. Многие считают, что Оскар пел - из груди его доносились отрывки мелодичных гимнов, которые он сам, наверное, и сочинял.

"Я называю это лошадиной песней своей. Я - антиевропеец, предвестник гибели. Я видел перевернутую подкову, она была как луна, полная чаша которой опрокинута осторожным, точно рассчитанным движением. Так я узнал, почему мы до сих пор любим работать в субботу. Среди европейцев именно антиевропеец оказывается первым истинным экваэлитом, получающим знак побеждающего - острый, вибрирующий как натянутая струна Sinn!"

"Но если ярость опрокинутой лунности проливается на каждого из нас, то только тот, кто готов принять этот дар, становится проклятым."

Оскар с особым вниманием излучал своеобычную свою сияющую силу по субботам, собираясь вместе с товарищами на плановый аврал.

"Мы можем не называть наши субботники коммунистическими, но объединяющая функция их для всей общины трудно поддается недооценке. Мы работаем весело, дружно, точно также как и отдыхаем. Но наша дружба никогда не нарушит границ, она поглядит на линию безопасности издалека и пойдет вдоль нее, а внеплановая работа серьезна до умопомрачения, и тем ценнее шутка, которой каждый из нас может приободрить товарища. Тем важнее громкая перекличка и здоровый рокот выдвижных лестниц, пил, кранов, которые охотно приглашаем мы туда, где неевропеец довольствовался бы одной ножовкой. Мы забыли про совместные трапезы, но должны были найти другой способ пережить субботу."

К сильному мужу и внимательному товарищу стремится примкнуть порядочная женщина. К Оскару захаживала девица, недурная собой, хорошо развитая физически, как это часто бывает у женщин, не успевших увясть, если вы застанете их годов до двадцати. Она оставалась у него ночевать, не скрывая привязанности. Оскар, как уже выяснили, обладал способностью делать людей счастливыми, хотя бы на недолгое время, пока они остаются при нем.

"Как бы мне хотелось завести от него ребенка." - Думала она.

"Эта женщина хочет завести от меня ребенка. - Размышлял Оскар. - Она очарована и не понимает, что я не готов дать жизнь еще одному европейцу. Лучше я дам жизнь какому-нибудь животному в лесу, мелкому насекомому. Сейчас я отправлюсь в лес и пролью семя во влажный мох."

-Я хочу, чтобы ты ушла! - Располагающе обратился Оскар к любящему женскому сердцу, и девушка не смогла отказать ему. Околдованная, на крыльях счастья натянула она легкое платье свое, взяла ажурные лифчики и канула в темноту.

"Я слишком европеец для того, чтобы не опасаться причинить боль тем, кого приручил. Великое расстояние между двумя и более близкими не будет преодолено рукою, которая при иных обстоятельствах могла бы разрушить иллюзию. Пусть колдовство ведет ее по жизненному пути к смерти, облегчая страдания, которых в мире этом и без того слишком много. Я же выдвинусь в леса и уйду на горы."

Оскар перекинул через плечо кожаную суму и вышел во мрак вслед за изгнанной девицей, но следов ее там не нашел.

В ночное время музыка пыли дорожной была хорошо видна, как будто чертежник пролетел над долиною, скребя скальную породу растопыренной пятерней. Когти его ломались, стачивались, горели подушечки пальцев, с них капала на поверхность алая, чуть приметная в темноте кровь.

А на горах водился хоровод чудных сил. Оскар поправил цветок и постоял у придорожной канавы, покачивая головой, затем вынул из плоти миров одну отдельно взятую фальшивую ноту. Плоть миров вздохнула, из-под бархатных ресниц изучая мучившую ее прежде занозу. Оскар убедился в том, что предмет в его руке правильно понят живой и неживой природою - и продолжил подъем на горы.

"Я всего-лишь европеец и не смогу правильно распорядиться фальшивой нотой Абсолюта. Но побуждение вынуть ее было непреодолимым. Хотел-ли я помочь взвывшим от боли пространствам или поднести эту ноту кому-то еще, тому, кто сможет ею воспользоваться? Боюсь, что узнав правду, я не сочту ответ на этот вопрос существенным."

Все ближе были горы и звучала с каждым шагом очаровательнее песнь лошадиная. Ладно стучали копыта, а еще доносился вой волков да хрюкание с карканием - то звери или птицы с телами людей и люди с телам, с клювами демонскими. Свет чертежей не отставал от хора, он тоже возрастал, не делаясь, однако, ярче.

Видел Оскар лестницу из хрусталя, а взойти-то на нее не можно. Идет она не совсем прямо, а вверх и вниз и еще в девяти направлениях. Но всего этих направлений не одиннадцать - Оскар считать умеет.

"Не вхождение за грань постигаемого пугает нас, но путь, который предстоит преодолеть до этой грани. Так и смерть пугает нас страшно временем, которое нас бережет - до поры. Не всегда разбитая чашка страшит, но всегда полет ее до предельной точки своей минус один, да так что раз за разом вызываем мы закипь темпоральных вихрений, блаженно следя за падающей чашкой - снова и снова, без всякой надежды на то, что желательнее было бы через это перешагнуть, обманув природу свою. Я хочу взойти на звенящий мост. Я - антиевропеец, истинный экваэлит."

В темноте видел он хоры, к нему лошадиной песни обращались зияющие, безгранично темные, золотые очи. В ревущем пространстве, как на берегу, стоял Оскар, серьезно взирая навстречу волнам. Вал океанической песни разбивался на миллиарды пылающих языков-диамантовых осколков, серебряных звезд. Шумели призраки моста, это был серый шум, шипение тонких-тонких матерьялов - дыма, огня и воды. Выступала из вод Великая Кобыла Бездны.

"Не оттого отдал я душу мою, что много и упорно работал. Мы, европейцы, привычны к умеренной награде за труд и к барскому вознаграждению за подвиг. Мы всегда рассчитываем на освобождение, находимся в сладком ожидании ренты. Но хороший хозяин не выбросит вещь, которая уже работает. Мы обречены вечно трудиться на благо всеобщего срама." - Это было последним, что выдавил из себя гаснущий резон Оскара.

На следующий день после восхода солнца тело его попало в другое время, не то на столетие, не то на два. Подбородок в рвотных массах, вместо одежды ленты бересты, не владеющий речью сограждан. Прозвали его Неандертальцем из Адской Купины (так называется у нас одна пещера).

 

См. тж. Эмилиан

и Equaeliti

и Крестьянину здесь не место

и эссе о бесконфликтном обществе Совесть и нервы