Совесть и нервы

правовое сознание и основы современного бесконфликтного общества

Сторона, получающая наибольшее количество конфликтных навыков, проигрывает в соревновании. Проигравший обречен на выживание. Навыки предотвращения и разрешения конфликтов идут рука об руку с качеством жизни. Так же, как антиалиасинг понижает качество текста, конфликт способствует деградации экзистенциального уровня.

Совесть и нервы

Многовековая практика герильи или противостояния современному миру наделила русский характер чертами, которые в свете европейского миропонимания представляются спорными и сомнительными. Прежде всего, это касается системообразующей конфликтности, предстающей в виде обнаженных нервов, с которых в результате экспериментов и пыток была снята кожа. Конфликтность в случае русского человека не оказывается подчиненной нормам правового сознания, которые предопределяют снижение уровня внутренней конфликтности в странах первого мира.

Склонность к конфликту сдерживается нормами воспитания и поведенческими стандартами, серьезного следования которым оказывается достаточно для мирного сосуществования разрозненных племенных групп под эгидой одной гражданской нации.

Естественным порывом русской души является ниспровержение. "Вы через немогу осилили подметание двора, едва отработав зарплату. Рабы должны служить. Но что делает вон та кучка мусора в углу? У вас не хватает ума донести ее до мусоросжигателя? Вы - говно." - Подобные слова, обращенные к дворнику, занимают место мотивирующей похвалы. "Вы хорошо подмели двор и весь город гордится вами. Но в цивилизованном мире, в том числе благодаря вам, нет плохо освещенных углов. В следующий раз как-нибудь уделите минутку, чтобы разобраться с остатками мусора."

Склонность к ниспровержению и отрицанию достоинств постороннего становится рефлекторным ответом индивидуума на реальность власти чужаков. Каждое действие предпринимается в панике, как первая и последняя экстренная мера, направленная на безапелляционное сжигание мостов в виду предполагаемой инвазии.

Для здорового человека является совершенно нормальным переживание собственной инициатической избранности, генетическая память о которой сохраняется вплоть до последних веков эпохи разложения и неизменно подтверждается самим переживанием актуальности, подчеркивающей эксклюзивность персоны: де факто единственный неопровержимый опыт человек находит в аксиальном континууме собственной экзистенции, свет которой проливается на солиптическую объектность. В условиях контринициатической цивилизации это располагает к формированию беспросветной и беспочвенной мании индивидуального величия, что идет рука об руку с повышением уровня конфликтности.

Можно сколь угодно долго талдычить об ограниченности и инфантильности современных европейцев, как это и предлагает делать пропаганда сектантского государства, правящая верхушка которого урвала уютное место на трубе, но не следует недооценивать важности оптатива правового сознания, проницающего все социальные ячейки: семью, коммуну, цех и гражданскую нацию. Базирующаяся на праве и правовом сознании толерантность и политкорректность, на которую с визгом обрушиваются попы и сталинско-путинские большевики-реваншисты, формирует пространство предотвращенного внутреннего конфликта.

Культурные модели поведенческого дресс-кода, соединенные раствором правового сознания, формируют сдерживающий фактор, который получает известность под именем совести. Примат совести над нервами становится фундаментом цивилизованного общежития, преосуществляющегося в предустановленных контринициатических рамках. Современное понятие совести перестает быть персоно-центрированным, теряя смысл, который мог быть присущим античной и шире - трайбалистской совести, и заново воссоздается одновременно со становлением гражданской нации. Любая апелляция к совести в устах европейских и прозападных мыслителей де факто является обращением к правовому сознанию: когда Ницше говорит "совесть", мы читаем - "сознаваемое конституционное право". Современный европейский гражданин в принципе не имеет возможности отказаться от конституционных прав. В странах первого мира правовое сознание является объектом всеобщей грамотности и воспитывается с дошкольной скамьи.

Чтобы обрести совесть, нужно определенное воспитание. Более девяноста процентов людей лишены прирожденной совести. [...] У меня нет совести. У меня есть только нервы. - Так пишет Акутагава в "Словах пигмея", работе, посыл которой в полной мере может быть раскрыт за счет данного нами определения совести, однако и в этом случае он обречен остаться абстракцией, как и сама совесть, если ее воспринимать в свете конфликтного общества. В основе внутренней бесконфликтности японской культуры лежит сдерживающий фактор совести.

Парадокс совестливого общества состоит в том, что подавляющая бесконфликтность, делающая культуру непобедимой, но основанная на контринициатической данности, с неизбежностью превращает экзистенцию отдельных личностей в ад. Подчеркнуто острое осознание тщетности дурного бытия воспринимается в случае прессинга со стороны бесконфликтного общественного договора еще болезненнее: это холодность и безразличие бездушной массы, под масками которой давно уже не различимы персональные нервы. Аксиальный континуум превращается в клетку с загнанным в угол зверем. Это явление личностной деградации нивелируется до статуса приемлемого, будучи допустимым побочным эффектом общественного выживания.

 

Совесть и душевность

Одним из немаловажных орудий в деле борьбы русского православия против Анимы Нации является ложная душевность. Эта ложная душевность может применяться как оффенсивное, так и дефенсивное средство, но в любом случае базируется на базовых характеристиках самого природного склада и ментального строя шудр, на воспитание которых и всяческое ублажение их недостойных потребностей направлено все разлагающее влияние православной церкви.

Парадигма елейной душевности, которая рука об руку идет с баснословной духовностью, инкриминируемой контринициатическим народным массам, неотделима от отсутствия совести - правового сознания, обоснованного прозрачностью инструментов регулирования социальных отношений как внутри сословий, так и в общегражданских рамках.

Душевность обретает свое место в условиях, когда народная масса, напуганная жестоким и бессмысленным прессингом, оказываемым со стороны оккупационной власти чужих, уплотняется, "сбиваясь в кучу", внутри коей нагнетается своеобразное тепло. Как загнанные в угол звери они молчаливы, но промеж них зиждется искра душевности, утешающей невыносимые страдания. Соответственно, не может быть речи о душевности в случае того, кто высится на вершине иерархии: душевность распространяется фрактально, нарастая по мере погружения в грязь холодного экзистенциального пути.

Выбор между свободой совести и душевностью оказывается прерогативой властителя, лишенного обязательств того и иного рода перед любой инстанцией, кроме богов, воля которых оглашается жрецами. Таким образом, развитие социо-культурных и политических условий, которыми будет окаймлен и акцентирован прессинг, находится в зависимости от "доброй воли" "тайного совета", стоящего по ту сторону власти.

Психология как общества развитой душевности, так и общества совести формируется в условиях четкой сегрегации народного большинства от властвующей клики - антагонизм становится основой и центром вынужденного сплочения масс. В первом случае масса тендирует к образованию непрозрачной структуры на уровне собственной топологии (вплоть до невозможности видеть лицо рядом стоящего), во втором наоборот.

Моделью сплочения масс ныне могут служить многопользовательские компьютерные игры (см. тж. статью Игра в Словаре Суккубов на сайте www.donna-anna.org), каждый сервер которых формирует обособленный космос, численность контингента участников которого сопоставима с объемом по архаическим меркам крупного, но на сегодня сверхмалого национального образования - от 999 до 9999 голов, - подразделяющиеся на три основные категории: это 1) так называемые и представляющие пережитки прошлого десятилетия фри-шарды; наиболее распространенными на рубеже веков были фри-шарды mmorpg Ultima Online; 2) игры f2p ("условно бесплатные"); 3) p2p (с ежемесячной оплатой). Характерной особенностью именно фри-шардов является развитая душевность, объединяющая игроков, в сознании которых формируется специфический образ всемогущей власти, выражаемой фигурой "админа" (особое православное отношение к этой фигуре игроки сохраняют и после перехода с "пираток" на официальные сервера, где, однако, представляющиеся им по-свифтовски ироничными шутки про "админов" разбиваются о стену недоумения), в которой находит отражение концепция не диспозитива господства, но девиантного стокгольмского синдрома. Игры второй категории (f2p) представляют промежуточное звено, где парадигма душевности соседствует с развитым представлением о прослойке коллаборационистов, называемых "донаторами" и состоящих в преступном сговоре со всемогущей властью. В третьем случае (p2p), как правило, власть остается незаметной, а отношения между игроками носят достаточно прохладный, зачастую чересчур, как могло бы показаться апологету душевности, прагматичный характер.

Факт состоит в том, что игрок третьей категории рассматривает персонал, гарантирующий работоспособность развлекающего его механизма, как незаметную прослойку слуг - что находится в соответствии с традициями вайшьякратии и входит в известное противоречие с православным, то есть шудрократическим и славящим власть сознанием.

Если представитель общества оголтелой и воинствующей душевности не видит власти, это начинает его беспокоить. Обеспокоенность, прикрывающаяся растерянностью, неразрывно связанной с основным вопросом православной шудрократии - отнюдь не "что делать" и "кто виноват", а "кому служить?", мрачно маревеет над водами хладной экзистенции, но в глубине скрывается еще более острая проблема: человек, ассоциирующий власть с законом и переплетающий их в непоборимое абсолютное целое, которое в любой момент имеет право по-произволу унизить и растоптать подданного, такой человек, не видя власти, не видит и закона. Не видеть закона у римлян, например, считалось чем-то исключительным, присущим состоянию аффекта и невменяемости. "Lex videt iratum, iratus legem non videt". Разгневанный действует не по-совести.

В отличие от римского "разневанного", в обществе душевности действие "не по-совести" в принципе должно составлять основу поведенческой логики. Социум, из поколений которого выкорчевывается местная инициатива и все, что мешает покорности, ревностно оценивает силу власти и при ее "ослаблении" ощущает тяжкий прессинг анархии и беззакония. Но это не абстрактная "совесть", к неопределенному образу которой неизменно апеллирует душевность, мешает представителю правового общества огреть кочергой прохожего при первом подозрении о том, что "власти не видно", а выстраданное в ходе тысячелетий междуусобиц договорное понимание омнипрезентности закона. Это касается и таких бытовых мелочей, как брошенный в урну окурок: если кто-то "промахнулся", то существует почти стопроцентная вероятность того, что он является инородцем, который не страдал вместе с поколениями живших в этом краю. В обществе душевности это означает нечто совсем иное, а именно, акт саботажа, склонность к которому впитана вместе с молоком матери, или жест безысходного отчаяния, подразумевающего, что и окурок, и урна, и сама земля давно вплелись в безвидную кисею ненависти, коей окружена властная вертикаль.

 

Правота и суд

То обстоятельство, что корпорация Google проигрывает или выигрывает иск, не делает ее "корпорацией добра и права" и не формирует противостояния между корпорацией и подателем иска.

Наряду с совестью, формирующей персональные критерии оценки действительности с точки зрения правового сознания, в социальной среде существует более общее понятие "правоты", применимое к "другому" - абстрактному гражданскому лицу или к группе таковых. В то время, как оценка отдельным лицом "своей правоты" полностью вмещается концепцией совести (и таким образом говорить "я прав" в принципе не корректно, а верно "мной управляет совесть"), апелляция к совести другого лица или группы, напротив, избыточна на фоне правоты, определяемой на основании правовых норм.

Как правило, в обществе не существует "чистых случаев" правоты или неправоты. Каждый случай правоты условен и относителен. В задачу суда входит выяснение того, позиция какой из спорящих сторон более полно отвечает актуальным правовым нормам и лоббируемым социо-политическим, -культурным и -экономическим тенденциям. Отметим, что в дискурсе общества правового сознания речь идет отнюдь не об абстрактном осуждении одной из сторон и не о дискриминации ее во всех случаях, но о решении одного конкретного спора, предмет которого четко сформулирован и ограничен.

Две спорящие стороны, с точки зрения правового сознания, не являются и не становятся "заклятыми врагами", а проигравший не становится "преступником" и "врагом общества". Это обстоятельство зачастую встречает непонимание со стороны человека советского и постсоветского воспитания, не только беспросветного в том, что касается правового сознания, но и принципиально настаивающего на примате нервов и рефлекторных механизмов рабского реагирования на угрозы окружающей среды.

"Один сосед подал в суд на другого из-за некорректно припаркованного велосипеда, а назавтра он осмелился, как ни в чем не бывало, приветливо улыбнуться при встрече." - Констатация подобных обстоятельств позиционируется советским воспитанием как указание на дикость нравов общества спектакля. В этом, конечно-же, есть свой резон, но насколько велик элемент дикости в законодательно утвержденном мирном сосуществовании соседей, на самом деле должен решить суд, в этом случае конституционный. Видите-ли, будь в основном законе расписана, а затем проработана в кодексах обязанность пристрелить соседа, подавшего в суд, то законопослушный гражданин поступил бы именно так.

Правовая безграмотность и примат нервов, которые в течение тысячелетия прививались русскому народу, уже к началу XX столетия привели к формированию такой, как могло бы показаться, черты национального характера как склонность к культу личности, под которым понимается подмена многообразия форм социальной логики системой поиска и обнаружения авторитетной персоны. "Человек, который в чем-либо прав, несомненно прав во всем, прав на системообразующем уровне и является безусловным авторитетом." "Ну что сказать, умный мужик. В президенты его."

Мнения экспертов сходятся в том, что концепт поиска "авторитетной персоны" предопределен распадом традиционной родо-племенной культуры, а позднее и деструкцией института семьи. Инициатический стандарт неразрывно связан с острым чувством иерархии, аксиальное место авторитетных инстанций в рамках которой четко регламентируется и регулярно подтвержается ритуальным действием. Отрицание иерархии идет рука об руку с дезориентацией, которая располагает к произвольному формированию индивидуального и общественного авторитета.

Человек по своей природе является социальным и законопослушным. Подавляющая масса современных людей, претерпев полное метафизическое фиаско и сформировав массив лишнего материала, тем не менее продолжает функционировать по законам своей природы и, следовательно, является надежным фундаментом правового сознания. Это обстоятельство представляется достаточно эвидентным, чтобы вызвать определенные сомнения в успехе "перевоспитания" и, в частности, "воспитания советского человека в не-правовом духе". Было бы корректнее говорить о систематическом снижении уровня как правовой грамотности, так и свободы получения правовых навыков. Регулярное пренебрежение правовым дискурсом и его полное игнорирование, осуществляемое верхами, ведущими себя так, как если бы элементарные общественные теории не просто были тайной за семью печатями, а вовсе не существовали и, в лучшем случае, могли "понемногу открываться", находит закономерный ответ со стороны низов, законопослушный характер которых предопределен природой. В случае, если законом становится беспорядочное беззаконие нервов, законопослушное население старается со всей присущей ему осмотрительностью и последовательностью следовать этому праву. Излишне подчеркивать, что в этом "последовательном отрицании права" выражается не абстрактная "воля народа", не "особенность национального характера" и не "качество дурака", но характеристика природы социального человека, использование которой в идеологической спекуляции вплотную сближается с попыткой академического изучения глиняной амфоры на примере произвольно взятой необработанной глиняной породы.

 

Рыта и крыта

Неотъемлемым компонентом инициатического стандарта, лежащего в основе мировоззрения индоевропейцев, является понятие принципа "высшей справедливости и порядка", в санскрите выражаемого термином Rta. По-русски это слово должно произноситься как "рыта", однако, как и в случае с превратно устоявшимся произношением "амрита" и "риши", допустим вариант "рита". Более полно смысл Rta может быть понят исходя из рассмотрения целого ряда однокоренных индоевропейских слов, к числу которых принадлежат "ритуал" и "ритм", в том числе ритм годичного цикла (ср. санскр. Rtu, "время года; срок; должное время; время праздника").

В отличие от примата письменного закона, определяющего правовое сознание современного запада, высший закон индоевропейца не зависим от верификации посредством письменного утверждения. Так же, как теплота солнечных лучей, действующая независимо от актуальных теорий физики и адекватно принимаемая каждым живым существом, принцип закона составляет с тварной иерархией единое, но не гомогенное целое. Не гомогенное постольку, поскольку нерожденное не может представлять собой объект однородности.

Вторым понятием индоревропейского "права" является дхарма, интерпретировать которую вне субординации высшему порядку (рыта) было бы далеко не корректно. Санскритское слово "дхарман" образуется аналогичным грамматическим образом, как "карман" (корень kR) и "брахман" (bhR), от корня dhR и обозначает буквально "систему постановляемого", систему, топология которой простирается между рыта (принципом прокреативного порядка) и крыта (творением). Это позволяет постулировать более чем близкое родство двух по сути своей гиппологических понятий: рытой и крытой дхармы и праедестинации.

Так же как солнце является "субъектом белого света", находящимся по эту сторону порога (по другую его сторону находится бог белого света, рассматривающий "субъект белого света" как светильник, который попросила его зажечь миловидная Путница), "субъектом дхармы" в мире творения становится "царь", соотношение которого с компонентами рытой и крытой дхармы достаточно сложны для того, чтобы поставить под сомнение наивные общественно-политические теории образования института "царской" власти на основе механики народного поиска и обнаружения авторитетной персоны - механики, наличие которой уже подразумевает разрушение традиционной иерархии. Факт состоит в том, что "царь", представляющий делегированную функцию Предка, является отцом народа, а не "народным найденышем", что, однако, справедливо по отношению к традиционному "царю", фигура которого в современной культуре пренебрежительно выводится под именем "царька". Именно "африканкий царек", а отнюдь не представитель российско-православного "царизма" представляет собой "царя" в родо-племенном, а значит традиционном значении. В русской культуре эта фигура испокон веков была известна как князь.

Примат письменного закона, действующий ныне на западе, имеет вполне ясное, хотя и не однозначное происхождение. Прежде всего, исследователи указывают на две общественно-политические парадигмы, формирующие обе опоры современной законности: это 1) римское право, само понятие "lex" которого возводится к индоевропейскому корню, обозначающему письмо; 2) известный как Талмуд свод толкований письменной Торы.

Русское слово "право", современное значение которого образовано в результате кальки с западноевропейской парадигмы, в частности, нем. Recht, в значительной мере, в том числе на уровне неосознанной фонетической интерпретации, сближается с понятиями "первый" и "прямо" (антонимом чего является вовсе не "лево", а "криво"; ср. "правда" и "кривда"). Русское "право" является куда более "правильным и не подлежащим сомнению правом", чем право европейца, рассматривающего "Recht" и "Unrecht" как "право и лево". Однако, при всей формальной грамматической близости к качеству "первородности", неотъемлемому от индоевропейского "чувства ритма", "право" систематически соотносится именно с современными западными концепциями, тем самым формируя пространство "логической нестыковки" или попросту "невозможного абсурда".

Присущее современному русскому и западноевропейскому дискурсу (очевидно злонамеренное) совмещение в концепции "права" значений законности и ориентации приводит к вполне понятному непониманию или, что вернее, тенденциозному пониманию соотношений правого и левого в традиционной картине мира. Современный лингвистический казус неразрывно связан с формированием особого понятийного ряда или ряда соответствий (право-законность-мужественность-холод versus лево-беззаконие-женственность-юг-жар), воспроизводимость которых в рамках Традиции представляется весьма сомнительной, а если и кажется "резонной", то преимущественно по причине регулярного повторения суггестивных теорий, игнорирующих не в последнюю очередь то обстоятельство, что каждая из вводимых в понятийный ряд концепций основывается на контринициатической девиации и произвольном современном переопределении (это касается, например, мужского и женского принципов, не говоря об извращенных глобализацией толкованиях объектов топографии). Как бы то ни было, формирование соответствия между "правой стороной" и "законностью" относится к сфере романтических мечтаний уже потому, что ни в одном аутентичном языке "десница" и "право" не основываются на одном корне.

Невозможный абсурд русского права, делегируемый всем аспектам правового поля, в том числе совести, становится ничем иным как "духом душевности" (по аналогии с "духом противоречия"), тем самым злонамеренным подсказчиком, который нашептывает герою Достоевского его "глубокомысленные" с надрывом реплики: "тварь ли я дрожащая или право имею..." - что само по себе становится воплощением парадигмы невозможного, ибо в то время, как направляемый воплощенным в духа предка инициатическим стандартом человек традиционного общества обладает нативным чувством ритма и меры и пребывает в гармоничном согласии с лежащим в основе космоса принципом сбалансированной вибрации, а человек современного контринициатического запада формирует правовое сознание на основе четко фиксированных письменных кодексов, то достоевский вопрос об "имении права" постулирует особую тупиковую топологию "вечного поиска", в аспекте которого становится понятной как рассмотренная выше система игнорирования права верхами, так и дезориентация низов.

 

Богатство, власть и справедливость

Сегодня корпорации, мимикрирующие ли под государства или под невинных предоставителей коммерческих услуг, заявляют вполне документированную претензию на всю полноту мирской власти.

Любая корпорация стремится к расширению легитимности собственного правового поля. "Пользовательское соглашение" формирует конкурирующую оппозицию по отношению к "Конституции". В случае, если корпоративное лобби способно внести изменение в основной закон государства (представляющего собой "более успешную" и наделившую себя эксклюзивными, прежде всего карательными полномочиями корпорацию со своими лобби и курируемыми СМИ), этот вариант предпочительнее уступок в пользовательском соглашении.

Властная заявка корпораций находит свое отражение в психологии клиента, который, будучи всегда неправым и таким образом находящимся в равных условиях с рядовыми служащими корпорации, тем не менее, рассматривает корпорацию, включая ее служащих, как явно или латентно авторитетную, близкую ко власти и имеющую почти волшебные свойства влиять на судьбу инстанцию.

Формирование обособленного корпоративного правового поля и общая заявка на власть позиционируются как находящие ответ, данный в виде единого народного порыва согласия с наметившимися условиями. В этом случае, однако, речь идет не о реальном и тем более не о естественном положении вещей, но о ярко выраженной подмене действительного и возможного желаемым - тем желаемым, которое в аспекте контринициатической культуры является модификацией невозможного.

Чтобы оформить мнение и желание потребителя, вменить сферическому народу, обитающему в вакууме фантазий, определенную позицию, недостаточно озвучить пропагандистский афоризм только один раз. Не хватит и двух раз. Не вопрос: было бы слишком просто напечатать в вечерней газете краткую передовицу "Народ хочет кисленького" и наутро упразднить все технологии консервации свежего молока. Это было бы удобно, но полезный цикл процесса девиации "желания народа" может продолжаться двадцать-тридцать лет и по большому счету требует смены, как минимум, одного поколения.

Системообразующая девиация человеческой природы, постулируемая воспитанием раболепия по отношению к власть имущим, является делом не только трудновыполнимым и требующим тысячелетий систематического прессинга, но и вовсе невозможным. Факт состоит в том, что пропаганда присущего народным массам православного уничижения перед властью базируется на шаткой основе заявления, не подтверждаемого реальностью, в лучшем случае - на результатах статистической манипуляции, оперирующей особыми условиями. Так же, как десять обученных активистов при поддержке опытного режиссера способны создать эффект многотысячной толпы, выражающей общее мнение, штрейкбрехеры законов природы, на активизм которых опирается "пропаганда реального положения дел", составляют миноритарную и маргинальную общественную прослойку, наделенную большим ртом и удачно подвешенным языком.

Что касается всей полноты власти и ее концентрации в руках так называемых властных сословий, понимаютя ли под таковыми финансисты, политики или иного рода "успешные предприниматели", демонология и гиппология думают по-другому. Традиция учит тому, что власть мира сего имеет свое твердое и непоколебимое основание в концепции делегирования, означающей, что власть получает свою функцию вместе с атрибутами и инсигниями от родо-племенного Предка.

Считать, что современный человек "усматривает во власть имущих" делегированную сакральную силу было бы столь же безосновательно, как уверенно утверждать прямую параллель между мотивациями венчавшего ладью рострой кораблестроителя древности и автолюбителя XX-XXI в. н. э., украшающего лобовое стекло "безделушкой". "Священный страх перед властью" на сегодня является столь же мифической и далекой от реалий концепцией, как и чувство иерархии, как возрастная сегрегация, как предельно уважительное отношение ко всем живым существам, шире - как вся совокупность качеств и характеристик общества инициатического стандарта. Зачем же, не отрицая отсутствия всего, делать достаточно тенденциозное исключение для "власти" и продолжать настаивать на "присущем человеческой природе священном характере" уничиженного преклонения перед той?

Иллюзия власти - это иллюзия, замешанная на тысячелетиях унижения, на обмане, на впитанном с молоком матери страхе за совокупность собственности, включая собственную душу, за жалкий и забытый богом, затерянный в пространстве и времени уголок, на территорию которого грозят заявиться наймиты контринициатической цивилизации. Человеку в молчащем холодном мире выделен бюджетный угол - но пока у него есть двор и худой кров, ему есть чего опасаться; пока у него остается копейка, ему есть чем дорожить и ради чего предавать, ибо копейка стала для него самым родным и близким существом.

Но мало ли существует в этом мире копеек? Традиция считает, что не мало, а много, и все они рождены от примордиальной денежной единицы - подковы-прототипа или вечного рубля, который нельзя ни потратить, ни заработать. Этот рубль создан самим Предком, силой демонической магии - той же самой, которая произвела предгрозовую багряность небес, ласковый ветер и жужжащую пчелу. Рубля не может быть ни мало, ни много, и при разделении он не уменьшается. Все финансовые блага мира сего появляются из него - они детища этой демонической инсигнии.

Следует понять, что благосостояние, которое в понятиях нынешней пропаганды неотделимо от иллюзии власти, появляется не благодаря и не вопреки человеку и его трудам. Оно существует - так же, как существует воздух и запасы природных ресурсов. В этом аспекте любая работа, которую предпринимает человек, неэффективна настолько, насколько она выходит за рамки "сидения на трубе". Это не заслуги и не пороки, не "врожденные таланты" и не "годы упорного труда" делают шахтера нищим, а биржевого дельца чуть более того разбогатевшим. Благосостояния семьи, коммуны и государства не формируются из суммы заслуг, но появляются из воздуха, из внезапно сконденсировавшегося тумана волшебных копеек. В этом нет ничего удивительного, ибо таков порядок вещей.

Что же делает простого шахтера нищим и вовлекает его в тягостную долговую зависимость, а корпоративную верхушку обогащает и освобождает от любой ответственности? Это несправедливость, яростно и оголтело маскируемая тысячью мелочных обманов: обманом о человеческом достоинстве, обманом о свободе, например, о свободе меньше работать, иметь низкую квалификацию, о свободе "не уметь быть дельцом", о свободе "не желать ответственности", о свободе "не делать карьеру", с другой стороны - о свободе прожить жизнь в тяжких муках лицемерия и лжи, которая ни для кого не является секретом.

Это несправедливость, прокравшаяся в помыслы контринициатического человека, слишком далеко, увы, удалившегося от собственных родовых корней и забывшего о несказанном богатстве, которое создано силой магии Предка. О богатстве, которого хватит на всех - на неприхотливых и на жадных, на ленивых и на озабоченных, на ничем не примечательных и на чрезвычайно остроумных. Несправедливость, оптатив которой охмурил человека современного мира, со временем внушает ложную идею конечности богатства, исчерпываемости ресурсов. Сиюминутный взгляд на неисчерпаемость вечного рубля накладывает определенные ограничения на восприятие, в утлых рамках которого всевременность и омнипрезентность богатства становятся частью линейного процесса "исчерпания". Сидящий на трубе отныне не рад гостю, его пожирает гордыня, он глядит на "подбирающегося к ресурсам" свысока, отбивается каблуками и тростью, объявляя свое состояние в опасности. Униженный многовековой муштрой "гость" имеет на богатство сходную точку зрения, если он сейчас же не дотянется до трубы, то в следующую секунду та опустеет - это то, что роднит власть имущего и уничиженного раба. Несправедливость, основанная на кромешном невежестве, составляет основу общественного договора последних тысячелетий.

С точки зрения учения о власти демонов, обе группы заблуждающихся являются преступными: предметом их злоумышленного сговора становится сама реальность. Их называют врагами реальности и на фоне их противозаконной деятельности различия между сидящими на трубе и ползающими в грязи нивелируются до уместного минимума: и те, и другие являются опасными грабителями - вандалами, разрушающими драгоценные покровы космического пространства. Предметом их грабежа является космический порядок. По отношению к преступному сговору грабителей власть демонов деликатно предоставляет вам свободу действий, но формулирует мягкий оптатив: "грабьте награбленное, ибо такова формула справедливости эпохи конца, эпохи, предшествующей эре тьмы, эпохи, которая также известна под именем дороги, жмущейся ко дну пространственно-временной долины, исчезающей в бессмысленных и беспощадных волнах нави".

Закрывайте ваши глаза и прижимайте пальцы к ушам, когда продавцы хорошей мины при законченной игре примутся в вашем присутствии вещать об отречении от мирских благ. "Вам ничего не должно быть нужно от мира, вы должны отказаться от всего, созданного цивилизацией врагов." - Таково слово обмана, но тот, кто пойдет навстречу грабителю и не заявит прав на все достояние народа, станет соучастником сговора. Факт состоит в том, что вы ничего не можете взять, также как дышащий не может взять себе воздуха. То, что вы "возьмете", принадлежит вам и вы не можете отказаться от права обладания. Берите и пользуйтесь, игнорируя лицимерные заявления врагов реальности, которые сетуют на то, что "у них стало меньше".

Пока еще не полночь, но света уже не много, возьмите у врагов реальности столько декораций, сколько сможете унести, измельчите их на мельнице кошмаров и принесите полученное к жертвенному алтарю охотящихся среди водопадов бездны дочерей преисподней. Пусть они положат конец, пусть вонзят в вашу хрупкую кость горючие когти, пусть с влажного зуба капает пламенный яд кеномы. Не выживший никогда не будет обречен на проигрыш.

 

См. тж. Власть чужих

и Право на свободу передвижения

и Антиевропеец

и Крещение Руси

Разделы сайта

Гиппология

Новое

Поиск по сайту

Экваэлита, 2010-2018