Как Мериссер одну семью воссоединила

краеведческое предание

В летние дни юности моей мог ли, глядя на пасущихся кобыл, я предположить, что когда-нибудь устремлюсь, пойду за ними и припаду устами к источнику яростного и тихого света, к горлышку сосуда блаженств, в опьянении которых бессвязный неразделимый звук обращается речью, а из темени за грозовой влажностью берет начало заговор?

Как Мериссер одну семью воссоединилаДевять морских сестер держали у себя скоморохов - тех, что заслужили благосклонность владычиц смерти, и тех, которые вовсе ничего, по дрожащим понятиям, не заслужили. В лесах заплутает-ли утлый кораблик души, увидит-ли процессию ужасающих, черных, освещающих путь, или в колодец заглянет - ежели выпадет жребий ему быть обласканным и политым слюною, он будет с нами, а если нет, то и тысячей лет упорного труда не заработает минутного счастья.

Сажали они скоморохов на возвышение, а сами становились вокруг и смотрели. Бывало, что и весьма подолгу. Потом начинали слушать заклинания скоморошьи, слушают да и переглядываются, как будто делятся интересными находками, "а правильно ли я услышала букву а?" или "любезные сестры, вы тоже находите милым этот безмятежный нервный тик?"

Но если скоморохи занимали верховное место на их увлекательной конической "пирамиде", то пониже располагались более простые существа, вплоть до простых смертных, которым, впрочем, больше никогда не нужно будет умирать. Злые языки говорят - я это слышал - что так образовывался цирк со своими клетками, с кормушками, с собственными, нигде более не существовавшими пищевыми цепочками, подобными венкам вечных цветов, источающих столь славное благоухание, какое только и может происходить от вещи, до которой хотя бы единожды дотронулась одна из сестер - сама или опосредованно, то есть через другую вещь, например, через подковку, ведь если ту положить на кусок дерева, а дерево затем опустить в воду, а воду вылить в огонь, а пепел от того огня бросить в воздух, то ветер, когда он прикоснется к простой скале, пробудит в той дремавшие до поры энергии, благодаря которым породит скала росточек чрезвычайно живой, а росточек тот, взойдя, даст плод, сок которого и будет амброзией.

Были у сестер построены кварталы, целые кварталы пряничных домиков коттеджного типа - стояли большей часть пустыми, но в некоторых обитали постояльцы. В одном из таких домиков жила девушка и была она весьма миловидной наружности, а кроме того высокая и сильная благодаря хорошему питанию. Только беда у ней была с памятью - она отчего-то путалась в воспоминаниях и припоминала все семь дней младенчества своего, проведенного среди людей, когда мучали ее и пытали, связывали и держали в убогой колыбели вместе с братцем, пребывавшим в таком-же стесненном положении, как она сама. Помнила девчушка лучезарный, как сама тьма, лик одной из адовых кобылиц, которая на протяжении семи ночей выбирала между братом и сестрой, нашептывая обоим ласковые слова. В конце концов повезло девочке, а мальчик остался отбывать наказание, хотя, благодаря ласке, изведанной в первые семь дней, он гораздо легче, чем его сверстники, переносил муки экзистенции.

Быстро возросла малютка на кобыльем молоке и расцвела, а стареть ей не было нужды - так и жила сто лет девицей.

И вот, когда минуло сто этих лет, одна из сестер по имени Мериссер озаботилась благом содержащейся в пряничных домах девушки и сказала:

-Я, Мериссер, сладострастная единородица сестер моих, прекрасная кобыла трех миров и девяти направлений, сделаю доброе дело, помогу девушке воссоединиться с братом любящим.

Затем Мериссер вышла на берег из хрустальной воды. Мокрые золотые волосы обрамляли казавшееся безмятежным лицо, лежали на высокой черной груди, искрились на плечах. Она отыскала среди камней брошенный сарафан и багряный огонь его наложила поверх наготы вороного крыла. Затем она пошла к лесу по жесткой траве, ориентируясь на опавшую росу. За все это время Мериссер не сделала ни одного жеста, чтобы убрать или поправить волосы, не притронулась пальцами к ним, не повела плечами, не помотала головой.

В этот день в лесу деревенские бабы собирали ягоды - пребывали они в особенном состоянии, когда, окажись приглянувшаяся ягодка вдруг за колючей проволокой, полезет баба в зловещем молчании насквозь, как будто сквозь дверь пройдет, и достанет-таки, бросит размочаленную ягоду в лукошко. Потерявшие дар речи от ненавистного блуждания за бабами дети двигались на деревянных ногах, с обреченностью глядя прямо перед собой.

Особенностью этого паразитного трафика была его бесполезность. Понуро обирали они то, что посылалось им под ноги, и безрадостны были их годы. Невкусным было варенье, которое готовили они на зиму, а в гортанях, влачащих зыбкую экзистенцию, не обреталось сладости. В конце концов все уходило - впустую бывали прожитыми жизни поколений - и земля принимала их без охоты, а они точно так же без охоты соскальзывали в нее.

На полянке Мериссер остановилась в двух шагах от полной женщины лет сорока, одетой в мутно-серое платье с длинным рукавом. Из-под выцветшего ее платка что-то сверкнуло - серьга в ухе - и баба подняла глаза, потом снова опустила. Она сидела, согнувшись, среди черничных кустиков и руки ее продолжали быстро двигаться, совершенно обособясь от тела. Сдунув пот с верхней губы, баба опять подняла глаза и посмотрела сквозь Мериссер, которая была для нее всего-лишь совокупностью теней, бликов и березовых отсветов. Та сделала шаг и быстро положила ладонь на плечо ягоднице, которая, казалось, от этого встрепенулась, но тотчас позабыла - потрясла лукошко и ловко переступила на полметра вперед. Мериссер неуловимым движением коснулась бабьей шеи, почти не примяв пальцами платка. Раздался суховатый щелчок, баба замерла, как бы прислушиваясь к чему-то, а затем стала заваливаться вперед - подобрав под себя лукошко, опрокинула его, свернулась и одним глазом, который так и остался открыт, уставилась на россыпь ягод.

Мериссер вырвала из мочки уха покойницы серьгу и поднесла ее к ноздрям, втянула воздух, о чем-то подумала и опустила руку. Золотая серьга выпала из ладони и скрылась во мху.

В деревне жил древний старик, в дырявой памяти которого ничто не удерживалось дольше пяти минут, но он твердо помнил об одном наставлении своего отца: не вести себя вызывающе, чтобы не вызвать гнев преисподней. Этому он и детей своих научил, а те, наверное, забыли обстоятельно преподать уроки внукам. Вот та баба в лесу и была одной из внучек этого человека.

У серьги, которая теперь навеки упокоилась в земле, была своя особенная история. Лет сто тому назад один молодой человек у реки встретил кобылу дьявольской красоты и, пока та купалась, похитил ее волшебный наряд. Однако, выйдя на берег, кобыла, назвавшаяся именем Мериссер, сумела сладкими речами соблазнить юношу, после чего он не только вернул ей платье, но и пообещал свою службу. Целомудренный их союз в скором времени привел к тому, что неприметный юноша, сам не понимая, как это могло произойти, не только разбогател, но и весьма похорошел собой. Отбоя от невест, стало быть, не было, а поскольку сердце души человеческой склонно к измене, он рано или поздно должен был найти среди своих почитательниц ту, с которой счел бы возможным связать себя узами семейного счастья. Однажды такая девушка действительно появилась, но за день до того, как это произошло, молодой человек надумал подарить любезной кобыле золотые серьги. Та не видела в подобном подарке ничего стоящего, но вместе с тем чувство собственного достоинства не позволяло ей вступать в дискуссии с низшим существом, обожавшим ее. Когда Мериссер узнала, что серьги этот человек в своем безумии подарил другой, она всего лишь пожала плечами, но из чувства справедливости нанесла визит влюбленным голубкам, чем изрядно напугала обоих, потому как явилась в своем гневном виде адовой кобылицы. Сверкая глазами и не произнося ни слова, она вырвала одну серьгу из уха девушки, после чего скрылась. Рассказывают, что в том месте, где она бросила в реку серьгу, по сей день находят золотые самородки.

В следующем году девушка, оставшаяся с одной серьгой, принесла двойню, но материнское, равно как и отцовское счастье омрачилось ночью, когда у люльки появилась знакомая обоим кобыла. Она оставалась рядом с близнецами несколько минут, то наклоняясь к ним, то осматривая как бы со стороны, то нашептывая заклинания, а на следующую ночь все повторилось. Лишь спустя несколько таких ночей Мериссер решила забрать одного из малышей.

Выжившее дитя и было тем древним стариком, что известен ныне, а оставшаяся в неповрежденном ухе женщины серьга всегда хранилась в шкатулке с украшениями - вплоть до сего дня, когда внучка, то бишь правнучка того удальца, опрометчиво вставила ее себе в мочку.

Заслышав стук подковок во дворе, старик, который сам по-себе копошился по хозяйству, выглянул в окно и увидел Мериссер. Та поманила его пальчиком, повернулась и последовала за околицу.

За околицей вечером и нашли дедушку - мертвее мертвого лежал он на дороге, весь в пыли, как будто что-то проехалось по нему. Потому говорят, что нет в жизни силы могущественнее той, которая воссоединяет семьи.

Но старик не умер - овеяла его дыханием Мериссер и он воскрес во плоти. Разительно отличался этот человек от тех, которые жили при кобылицах столетиями. Неизвестно, что наложило на него свою печать - дурное питание или отсутствие утонченных удовольствий, но в новом теле он выглядел столь-же дряхлым, низеньким, и только через глаза нет-нет да и даст о себе знать ставшая вечной душа.

-О горе, этот человек не исправляется, от молока моего не молодеет, от сосцов моих не становится выше, от вагины моей не укрепляется. - Сокрушалась Мериссер, сверкая глазами. Наконец она махнула рукой, набросила старика на плечо и в три прыжка достигла пряничного домика, где сто лет тому назад оставила девочку.

Положила старика на пороге, зарделась и скромно стучит в окошко. Открывает девица дверь и видит брата своего - в смятении падает без чувств, но Мериссер тотчас ее обратно в чувства приводит.

-Не смотри на него, что он старик, ведь это жизнь сделала его таким, а ты от всего была избавлена, но теперь вы должны воссоединиться. От союза вашего будет рожден мальчик - плод блудодеяния и колдовства - и станет он великим среди людей.

Сказала так и повела их в спальню, а там не отходила, покуда не соединились они.

-Вижу я, что девица зачала от старика преклонного, и это я, Мериссер, волшебная кобыла, была той, которая настояла на своем!

Проходит девять месяцев и девушка готовится рожать, но Мериссер тут как тут, осматривает сверху вниз и говорит:

-Ты долго носила плод, девочка, но рожать еще не время, погоди месяц.

На следующий месяц девушка приготовилась рожать, уже и воды отошли, но Мериссер стучит в окно:

-Ты хорошо сделала, девочка, что воды пустила, но только теперь засоси их обратно, ибо плод должен расти. Подожди еще месяц.

По истечении еще одного месяца уже и старик дряхлый, кое как с печи свалившись, в беспокойстве ходит вокруг своей сестры, удивляется природе их совместного плода, но Мериссер запрещает рожать.

-От хождения твоего, старче, вокруг девицы происходит великое воодушевление, но плоду надо расти. Погодите месяц и тогда разрешу.

Наконец, как она и обещала, через месяц начинаются роды - всем родам роды, богатырь на свет выходит. Показалась голова - что купол величественный, рука выскочила - что лапа драконья, показался позвоночник - что титанический хребет с шипами. Огромный ребенок вышел, раскрасневшийся, огненноглазый, длинноволосый, громогласный, мускулистый, как лев.

Нарекли его именем Херон, кажется, это по энохиански, а по нашему стал он еще одним ангелом при кобылах, при девятирогих, длинноногих горлицах лазутчиком.

 

См. тж. Псы-вороны предание о Мериссер, святой лошади

и Морок - взывание имен длиннорогих кобыл

и Блаженны умершие в колыбели

Разделы сайта

Гиппология

Новое

Поиск по сайту

Экваэлита, 2010-2018