Летучий Русский Корабль

история корабля-призрака

Ростры и корабль-призракПарусный фрегат "Покоритель Нави" сошел со стапелей петербургской верфи в лето 1854 года и к моменту начала нашего плавания пребывал в том возрасте, в котором, если бы он был девушкой, ему довелось бы утратить свое начальное обаяние, благодаря коему той безо всякого труда удается находить путь к сердцу предполагаемого партнера, и я даже не берусь утверждать, что мужчины, потому как в наши дни просвещенный ум уже не питает предубеждения и не находит отталкивающими союзы достойных людей, не говоря об искренней влюбленности, что питают друг к другу сестры или, по христианским заветам, братья.

Далеко за экватором в южном полушарии случилось нам попасть в штиль, три дня мы дрейфовали по теплому течению, но, когда утром подняли паруса, в которых от долгого бездействия начинали копошиться тропические личинки, неожиданно подул сильный ветер. Благословляя судьбу, капитан приказал взять курс на юг, после чего приунывшие было матросы и другие члены экспедиции с воодушевлением затянули "боже, царя храни" и вооружились подзорными трубами, дабы впервые увидеть южный полюс, который вот-вот должен был замаячить на горизонте прямо по курсу.

По-правде говоря, я боялся подумать, что чудотворное явление ветра могло быть как-то связано с юнгой, которого по решению команды бросили за борт накануне вечером. Конечно, этому злодеянию находили массу оправданий, но никто не смел высказать вслух правды, а правда состояла в том, что о капитане нашем ходили зловещие слухи - я слышал что-то на берегу. Якобы этот капитан в каждом плавании терял кого-нибудь из команды, но в том не было бы ничего страшного и удивительного, не будь он завсегдатаем спиритических кружков, участники которых один за другим угасали, а то и вовсе отправлялись к праотцам, выжившие же наотрез отказывались распространяться о том, с какими духами сводил их Гаврила Францевич.

Дабы не нагнетать нездоровой атмосферы ложной таинственности, сразу же объясню, что Гаврила Францевич Меровинов немец по происхождению и очень достойный гражданин Российской Империи, ни в чем преступном он, конечно-же, не бывал замешан, а слухи - это пустое, тем более что с юнгой, мы все знали об этом, случай был совершенно особый. Несчастный юноша, по-видимому, сошел с ума от долгого штиля и стал наблюдать призраков, а знаете, гнетущая атмосфера в открытом океане может быть весьма опасной - очень мало нужно для того, чтобы посеять панику глубоко в сердцах, а потом кто-нибудь в аффекте вынет нож, начнется резня, а за ней последует бунт - и вы вместо добродушных моряков увидите пьяных осоловевших головорезов, от которых вместе с выжившими учеными будете запираться в каком-нибудь чулане.

Юнга готов был биться об заклад, что видел на носу корабля даму с веером, "светскую львицу", как он снова и снова повторял, путаясь в своих показаниях. И между прочим, он настаивал на том, что дама, столь пошатнувшая его нервы, не то взошла на борт в последней гавани, не то путешествовала от самого Петербурга. Учитывая бытующие у моряков предубеждения о женщине на корабле, которые основаны на том, как с улыбкой говаривал наш просвещенный капитан, что рядом с фигурой ростры (а наш корабль вполне современен и лишних украшений у него на носу не имеется) моряк не терпит другой женщины, учитывая вот эти предубеждения, было лучшим решением скормить юнгу акулам, как бы ни противился тому разум и не сопротивлялись гуманистически настроенные члены экспедиции. Все мы в конце концов обязаны были понимать, что не позволительно какому-то расстроенному мальчишке разрушить государственные проекты покорения южного полюса.

С крепким попутным ветром, который был все-же удивительным, потому как на ровной поверхности океана не наблюдалось ни единого гребешка, пришла и та уверенность в скором достижении цели, которая располагает к некоторой беззаботности. Днем меня, как и многих других, если те не были заняты своей работой, сморил сон, показавший, насколько глубокое впечатление оставили события нескольких минувших дней.

Во сне я совершал променад по узким улочкам, а узкими они были настолько, что даже в полдень на них царил тенистый полумрак. Ни о каком транспортном потоке на таких улицах и подумать нельзя - если же одинокий рикша рискнет по одной из них сократить свой путь, ему придется всю дорогу свистеть и ждать подолгу, покуда будут убраны импровизированные баррикады, отодвинуты в глубину ниш манекены, что облачены в весьма ветхие рыцарские доспехи, и корзины с младенцами подымутся на тросиках под самые-самые крыши.

Среди этого тесного беспорядка, а скорее даже поверх него двигалась фигура, которую издали можно было принять за спортсменку - до того ловко справлялась она с препятствиями, летела над ними, едва-едва касаясь голов кончиками копыт. Судя по внешности, она была сущей дьяволицей, но внешность часто обманывает нас и лишь очень недалекий человек стал бы основывать на самом факте распознавания копыт свое и потомков своих отношение к вызванным силам. Копытам можно посвятить час или два потом, на досуге, и тогда оценить особенности их строения, например, двойное копыто ведет свою особенную речь, несхожую с копытом, которое не расщеплено. Но, если вы готовы в любую минуту поменять свое отношение к гостям на основании того, что у них - к великой неожиданности - обнаружились копыта, то, что бы вы о себе ни воображали, вам место среди кухонных интриганок.

Видите-ли, доброе имя летит столь-же быстро, но чуть впереди, оно может существовать и лететь в полном безмолвии, в темноте - ему не нужно ни молвы, ни белого света, чтобы звучать, пребывая в авангарде событий или в фарватере. Так же летела и наша демоническая прыгунья - немного позади и как бы возвышаясь над неизъявляемым именем.

Не причудливая внешность более всего удивляла в ней, а веер, ибо женщина чем только не обмахивается в жаркие дни - образ ее уже неотделим от засаленной газеты, рекламной брошюры или какой-нибудь невесть где побывавшей тряпки. Вид трепетного веера разит в сердце, делая невозможным продолжение прежнего бытия.

-Нивелина. - Представилась обладательница чудотворящего веера и скромно сверкнула глазами из-под него, обождала, прежде чем продолжить речь: - Родители назвали меня в честь слова "нивелировать", потому что таково было мое предназначение.

От веера веяло сладковатой сухостью, затем повеяло влажным ветром, но сам веер в пальцах Нивелины почти всегда оставался неподвижным - так могло показаться. И тем не менее, она умудрялась щелкать им, как ножницами, потом приводила в быстрое волнообразное движение, как бы расчесывая невидимые пряди волос.

-Простите, - не удержался я от резонного вопроса, - а вот сейчас вы этим веером нивелируете пространство?

-Ммм, пожалуй, так можно сказать, но... - Она произнесла эти слова не задумываясь и не делая ни малейшей паузы после вопроса, с той-же автоматической готовностью, с какой ловкая рука подхватывает падающую связку ключей, но, пока говорила, выражение ее лица менялось и наконец на нем возникло насмешливое, но деликатное недоумение.

-Нет, что вы, - продолжила она, - если бы я сейчас нивелировала пространство, то все тут выглядело бы по-другому, более ровно, но ровность та кое-кому показалась бы отвесной стеной, например, или ровным потолком. Апропо, вы когда-нибудь висели вверх ногами с мыслями о том, что всякий ваш шаг отныне потребует новых умений, до сей поры неосвоенных?

-Приходилось. Я должен вас предупредить, что быстро осваиваюсь в любых экстремальных условиях.

Она улыбнулась и помахала веером.

-Не стану этого оспаривать, так же как не скажу, что я так уж вовсе не нивелировала тут... ничего. Посмотрите на улицу за моей спиной, только осторожно, и скажите, что именно вы увидели.

Посмотрев на узкую улочку, я пожал плечами и покосился на веер.

-Я увидел извилистую линию, Нивелина, извилистую, но ровную - пролегающую по телу города, как след от ножа пролегает по плоти. В городе этом живет пятьдесят тысяч человек, но только двум или трем дан вход сюда во внутренние покои. Остальные ходят вокруг, подобно туристам из далеких государств...

-А сами вы - кто такой?

-Я? - У меня невольно вырвался этот постыдный вопрос, становящийся последним прибежищем душонок мелких, в коих движение мысли протекает с известной медлительностью. Тотчас устыдившись собственной бестактности, я сложил руки на груди и сказал:

-Вы спрашиваете, кто я такой. Резонный вопрос, не спорю, и теперь я припоминаю, что вовсе не представился, поставив вас и себя в неловкое положение. Вы могли подумать, что я выпытываю у вас имя, но свое при этом стараюсь сохранить в тайне. Начнем издалека. Я родом из Петербурга, столицы Российской Империи... Вы бывали там или страна наша для вас равносильна далекому зарубежью?

-Бывала. - Дама помахала веером и сузила глаза. - А что вас привело сюда, в этот маленький провинциальный город?

-Меня? - Я с досады прикусил губу, осознав, что уже дважды продемонстрировал косность ума, отвлекающего собеседника ничего не значащими уточнениями.

-Да, я вас и имею в виду. - Серьезно кивнула дама.

-В старый город я... академик Российской Академии... я вам уже рассказывал про то, что я академик? Так вот, в этот старый город я прибыл... - И тут, когда я произнес эти слова, на меня нахлынули воспоминания. "Кто же я такой и откуда прибыл? Неужели путешествие наше подошло к концу, но если так, то о каком путешествии я сейчас думаю? Не о том-ли, которое еще только начнется?"

Дама быстро помахала веером, а затем кокетливо спряталась за ним. До меня донесся ее шёпот:

-Теперь вы в недоумении, а от уверенности не осталось ни малейшего следа. Но, как бы вы ни были запутаны в том, что происходит, помните о том, что я, Нивелина, иду сквозь пустоту. Скажу вам и еще кое-что: парус, также как и веер, является началом ветра, а не наоборот.

Ее шёпот превратился в шипение, голоса улицы сделались чрезвычайно резки, а потом каждая тень вспыхнула ровным белым пламенем. Меня разбудил грохот корабельного колокола.

-Дельфины! - Послышался чей-то крик, а затем звук шагов. Все, кто находились на палубе, проследовали к левому борту.

"Возможно, они сказали "пингвины", а я, не успев еще должным образом освободиться от оков сна, услышал по-своему." - Попытался я найти объяснение происходящему, затем поднялся со скамьи и, сжав в кулаке подзорную трубу, обратил взор к океану, но каково-же было мое удивление, когда, помимо стайки дельфинов, в поле зрения попало судно - возможно, английское, но конструкции самой причудливой из всех, которые только могут нарисоваться воображению.

Это был корабль необычайно длинный с плоской и широкой палубой, которая лишь чудом не обрушивалась в море - казалось, что судно вот-вот опрокинется - палуба состояла как бы из нескольких широких улиц, иначе и не назовешь, по которым расхаживали человеческие фигурки. В довершение всей фантасмагории по палубе перемещались огромные насекомые сродни лесным клопам, причем два из них взмыли в воздух и совершили круг над нашим кораблем, в результате чего можно было догадаться об их истинном (немаленьком) размере. В полете эти вытянутые вперед и похожие теперь скорее на наконечники стрел, нежели на живых насекомых, создания издавали оглушительный вой, а когда вернулись к себе на палубу, то все стихло.

-Мои глаза! - Закричал кто-то из команды. - Это соленый ветер! Умоляю, опустите парус!

Я обернулся на крик и увидел корабельного повара - он стоял метрах в двух, был бледен, как покойник, и прикрывал ладонями глаза. По впалым щекам текли слезы. Очевидно, бедняга потерял рассудок, потому что не желал слушать увещеваний и продолжал кричать, чтобы опустили парус. В руке у капитана, который поднялся на шум, появился пистолет, он быстро подошел к повару и приставил тому дуло к голове.

Покосившись на Нивелину, которая вот уже пять минут как стояла на носу, я решил вступиться за несчастного. Капитану хватило секунды, чтобы понять мои намерения.

-Если хотите, считайте это борьбой за выживание. - Спокойно сказал он. Я покачал головой и, стараясь унять волнение, произнес:

-Борьба за выживание это ложь, придуманная для того, чтобы контролировать толпу. Видите-ли, Гаврила Францевич, никто и никогда - ни в живой, ни в неживой, ни в человеческой природе - не боролся за выживание, потому как понятие это придумано нами только теперь.

-Вот как?! - Рявкнул капитан, сверкнув глазами. - А что насчет диких хищников?

-Звери обладают знанием, недоступным нам, если хотите, утерянным. Но они не борются за выживание. Посмотрите на акул и дельфинов - все они принимают участие в сложнейшей игре, но... выживание ничего не значит для них, как не значит и сама смерть. Правда в том, что есть некая сила, регулирующая их взаимодействие, и только этой силы боятся они. Она намного сильнее смерти.

-Этот человек стал угрозой нашему благополучию. - Капитан взвел курок.

-Вы, конечно-же, вправе убить его прямо сейчас, но не будет-ли вам больно от того, что мы так и не узнаем, не являлся ли этот человек невольным глашатаем той силы, которая регулирует в этом мире взаимодействие всех фигур? Убедите себя в том, что убить его проще, чем опустить парус, как он просит. Не нужно идти на поводу у того, кто умоляет, ведь так, Гаврила Францевич? А повару-то на корабле всегда найдется замена, ибо каждый второй матрос ваш сумеет и пищу не пересолить, и не отравить ненароком...

-Я понимаю, к чему вы клоните, но знайте, что не милость я проявляю и не пощаду, а лишь даю временную отсрочку. - Он убрал пистолет, а потом наклонился ко мне и прошептал:

-А малый сий умрет по-другому, без свидетелей.

-Помилуйте, Гаврила Францевич, я же не угрожаю вам расследованием, а сердечнейше прошу!

Мои слова повисли в воздухе, но, как бы то ни было, паруса опустили и вслед за тем воцарился полный штиль. Тогда-то и стал слышен мерный рокот с правого борта - команда переместилась туда и все глаза были в немом изумлении устремлены на воду. Примерно в миле от нас оставляло за собой пенистый след длинное сигарообразное тело, по-видимому, металлическое, какое описывал француз Жюль Габриэль Верн в романе, который увидел свет в прошлом году. Я отвел глаза от слепящей воды и вгляделся в фигуру на нашем носу - Нивелина помахала веером и, бьюсь об заклад, подмигнула мне, а потом приложила ладонь козырьком и с деланным интересом стала наблюдать за "подводной лодкой". Возможно-ли допустить, что мы по-прежнему находились во сне, или же сила этой дамы была в том, чтобы раскрывать наше воображение, читать, как книгу, нашу память и извлекать оттуда самое причудливое, что ей приглянулось?

-Куда это вы все время смотрите? - Заглядевшись на Невелину, я не сразу уловил вопрос капитана, но был он обращен ко мне, а поскольку между нами только что установились натянутые отношения, требовал немедленной и осторожной реакции.

-В форватер, Гаврила Францевич, милейший, я вот все смотрю, не видно ли нашего полюса. А разве вы сами не ждете возвращения... ммм... голубя с веточкой в зубах?

-Шутить изволите? - Он плотно сжал губы и смерил меня взглядом, а потом добавил: - Это по-немецки форватер означает воду впереди, а по-нашему значит просто судоходный путь.

-Да я же знаю, знаю, и рад, что вы оценили эту игру слов.

Капитан молча покачал головой и обернулся к носу, пристально посмотрел на Нивелину, которая по своему обыкновению помахала веером. Он столь спокойно глядел на нее, что в мое сердце закралось подозрение, уж не видит ли?

-Не подумайте, что я не разделяю ваших взглядов на форватер. - Сказал он. - Но и не считайте, что мы с вами на одной стороне. Видите-ли...

Он покосился по сторонам и продолжил, скривив губы:

-...жизнь научила меня ценить чужие взгляды. Когда вы смотрите туда вот так...

Чтобы изобразить меня, капитан пригнулся и сделал несколько крадущихся шагов, бросая через плечо испуганные взгляды на Нивелину, затем выпрямился и продолжил:

-...то у меня возникает странное чувство. Если есть хоть какая-то надежда на то, что этот человек увидел узкую полоску суши, говорю я себе, то пусть смотрит. Но если он это от нечего делать изображает, чтобы потешить собственное самолюбие, то я готов собственноручно выбросить его за борт. Понимаете, к чему я?

-Заверяю вас, что я трепетно вглядываюсь в пусть даже и ненастоящую сушу не потому, что хочу навредить.

-У меня не было личных претензий к корабельному повару, - продолжал он изменившимся голосом, - но из-за того, что паруса пришлось опустить, мы лишились попутного ветра, а ведь нас окружает вражеская эскадра. Вы видели эти корабли и летающие машины?

-Так это были машины? - Я невольно поднес ладонь к горлу.

-Никто не знает, откуда они появились, но я не скрою от вас, что получил информацию из первых рук... или из вторых о том, что на полюсе нас может ожидать японский флот.

-Японский? Мне кажется, я видел на одном из этих "кораблей" опознавательный знак в виде звезды.

-Или английский... - Гаврила Францевич совсем не слушал меня и продолжал повторять вполголоса названия флотов, пока нас не прервал усиливавшийся рокот моторов. С кормы приближалась лодка. Капитан сделался бледен и, бросив ледяной взгляд на меня, направился навстречу абордажной команде, которая уже поднималась на борт. Можно было подумать, что он решил сдаться без боя.

Военные - а то, что это были именно военные, становилось понятно по их выправке, - были одеты в удивительнейшие костюмы и только вся серьезность ситуации удерживала от смеха при взгляде на них и на их "оружие". Странным было то, что они не произносили ни слова, выстроившись напротив капитана, который стоял вместе с группой офицеров. Затем оттуда донеслось несколько криков и я определенно различил русскую речь, имевшую однако, в себе какие-то странные нотки или акцент - возможно, немного архаическое, но в любом случае не современное произношение. Судя по крикам, группа солдат готовилась покинуть наше судно тем-же путем, каким они прибыли. Они быстрыми перебежками достигли кормы, после чего отбыли на своей странной, очень быстрой и "приземистой" лодке.

Когда лодка отплыла, корабль-призрак (так я окрестил то судно, что имело улицы вместо палуб) и "подводная лодка" пришли в движение. В воздух поднялось полдюжины летающих машин, которые с оглушительным грохотом принялись кружиться над нашими головами. Затем последовала вспышка - я ручаюсь, что весь наш корабль был объят пламенем, как бы окружавшим его и заключавшим в огненный пузырь. Посмотрев на Нивелину и ожидая от нее какого-то особенного знака, могущего моментально внести ясность в нашу ситуацию, я увидел, что она помахивает веером, но при этом с живым интересом смотрит на летающие машины, всем видом показывая, насколько все это ее заинтересовало. Я попытался отыскать глазами капитана, что было сделать не слишком легко, ведь в клубах пламени тени и фигуры сливались в практически неразличимую текучую, как в калейдоскопе, сумятицу. Наконец я увидел его и мне стало ясно, что Гаврила Францевич смотрит, как и я за минуту до него, на Нивелину.

Огонь не причинил никому из нас вреда и это укрепило мою уверенность в собственном предположении о природе "вражеской эскадры", которая должна была быть непосредственным образом связана с близостью к южному магнитному полюсу и подлежала более серьезному изучению, чем могли бы мы сами предпринять нашими скромными силами. Так или иначе, сейчас мы находились в центре "фата морганы", вызванной магнитной бурей, чем легко объяснялся и этот "огонь", равно как и шум "летающих машин", и нам следовало как можно скорее продолжить путешествие, а для начала поднять паруса, чтобы выйти из нерукотворного "огненного шара" в чистые воды полярной акватории.

С попутным ветром, как я и предполагал, мы быстро вышли из зоны магнитной аномалии, а когда прямо по курсу узкой темной полоской замаячил берег, это выглядело в точности так, как описывал Гаврила Францевич, и суровые моряки вместе с почтенными академиками с детской искренностью радовались, не отводя глаз от Нивелины, приветливо взмахивавшей веером. И только после того, как корабль наш подошел достаточно близко, мне наконец стало ясно, почему капитан имел основания опасаться вражеских эскадр. Южный полюс, как сейчас известно нам вполне достоверно, расположен в центре небольшого гористого острова, но вот о чем до недавнего времени мало кто подозревал, это о колонии - нашей русской колонии на этом острове. Я с затаенным дыханием, не побоюсь этого слова, пожирал глазами белокаменный городок с башнями, шпилями и куполами столь изящными, что казались они не то игрою воображения, не то каким-то лакомством, встречающим вас в освещенной витрине и располагающим к тому, чтобы заглянуть в лавку кондитера. Я бы не удивился, если бы и по каналам городка протекали - по одному молоко, по другому пряный мед, что, впрочем, и оказалось правдой, но в первые минуты никто из нас, конечно-же, не мог даже догадываться о том, насколько южный полюс обжит нашим благословенным народом.

Обжитость этой русской земли сама собой наводила и на печальные размышления политического характера, ведь японцы, о которых толковал Гаврила Францевич, даже если бы им пришлось проплыть половину глобуса, не задумались бы ни на минуту и не погнушались бы разрушить прелестный городок только для того, чтобы повеселить свои глаза зрелищем несчастных русских дураков, у которых запросто можно отнять приглянувшийся островок. Я понял вмиг и прозорливость Государя, который в строжайшей тайне снаряжал экспедицию за экспедицией, дабы правда об острове не разлетелась по болтливым академическим кругам, а вместо этого лучшие умы сразу-же собирались здесь, на земле будущего, находящейся в начале координат. Могучий флот, собранный здесь, теперь, пожалуй, мог бы дать отпор вражеской эскадре, и я видел в глазах капитана и всех матросов решимость умереть, защищая доставшийся нам нелегкой ценой южный полюс.

Впрочем, я не берусь торопить событий и усматриваю в стратегии, предложенной высокими чинами, куда больше резона, чем в планах массированного, пусть и очень красочного, контрнаступления. Нивелина препроводила нас во дворец у подножия горы и как-же мы все были изумлены, когда сам Государь почтил нас своим присутствием на торжественном ужине. Тогда-то и стали известны детали плана обороны острова. Государь приказал внести в пиршественный зал простую школьную доску и на ней собственноручно начертил мелом несколько спиралей, затем с улыбкой и не проронив ни слова вернулся на свое место во главе стола, поднял рог и провозгласил славу русскому наступательному оружию, а когда мы выпили и немного охмелели, слово взяла Нивелина, объяснившая значение спиралевидных фигур на доске. Достаточно было наложить их на карту мира, спроецированную с центром на южном полюсе, чтобы спирали в точности совпали с основными мореходными путями, на которых более всего удобно уничтожать вражеские корабли и быстро отходить таким образом, чтобы путь оказывался в стороне. В плане этом чувствовалась царская мудрость и даже Гаврила Францевич, при других обстоятельствах с пренебрежением отзывавшийся о классическом образовании и ругавший закосневшее в учебниках военное искусство, был вынужден признать свое поражение перед государственным гением.

После ужина у нас с капитаном состоялся короткий разговор. Я не хотел отвлекать этого человека от подготовки к длительному плаванию, да и сам намеревался лечь пораньше, чтобы как можно скорее взойти на борт русского военного корабля, но тем не менее отозвал его в сторону.

-Гаврила Францевич, на борту между нами произошло разногласие, но я хочу, чтобы вы знали о моей полной поддержке вашей политики, в том числе по-отношению к юнге и повару. Чрезмерная чувствительность и ложно понятый гуманизм подчас затмевают своей красочностью здравый ум, приводя к недоразумениям, за которые потом приходится платить слишком дорогую цену.

-Что до меня, - с достоинством отвечал капитан, - то я со своей стороны обдумал сказанное вами об отсутствующем выживании и, отметя предрассудки, имел смелость признать свое первоначальное заблуждение. Не следовало мне оправдывать аффект высокими словами и потому я в долгу перед вами, ведь это вы нашли в себе отвагу указать мне на пробелы в моем мировоззренческом воспитании.

Он протянул мне руку и я с улыбкой пожал ее, а потом сказал:

-Теперь, Гаврила Францевич, когда от финального сражения за южный полюс нас отделяет только несколько дней, я бы и сам убил корабельного повара, вот поверите-ли, что-то во мне изменилось, что-то очистилось, но чего-то другого сделалось больше - а именно, при виде Государя, который не погнушался подойти к доске, взять мел и быстро начертать план, во мне совершилось полное преобразование. И попади мне в руку пистолет, я бы ни на минуту не поколебался и застрелил бы всякого, кто действиями своими поставит под удар не только своего капитана, не только команду и не только весь флот, но и саму мечту нашу.

-Я вас понимаю и очень признателен за влияние, которые вы оказали на мое восприятие вещей. Видите-ли, раньше приходилось мне свысока наблюдать за жизнью животных и я говорил себе, фи, какие-то звери дерутся за просто так, дешевые поделки, озабоченные только лишь выживанием. Но поучение ваше заставило меня не только по-новому взглянуть на дикую природу, но и со всей открытостью спросить самого себя, что мною движет, зачем день за днем восхожу я на палубу, зачем покидаю порт, а зачем возвращаюсь? И я понял, что выживание было тем, чем контролировали нас враги русского народа, они пытали и мучали нас самой этой идеей.

Пока мы обменивались любезностями, я заметил, что Нивелина, которая ушла вместе с Государем, вернулась и теперь из-за колонны подает мне знаки глазами, сверкающими над веером. Распрощавшись с капитаном, я направился к ней.

-Нивелина, я признателен вам за поучение, которое имел время обдумать. - Обратился я к ней, все еще пребывая под впечатлением от разговора с капитаном, но Нивелина закатила глаза, показывая, что пришла сюда с какой-то более важной целью, чем выслушивать формальности. Я остановился на полуслове и вопросительно посмотрел на нее.

-Сейчас вы, наверное, запутаны. - Сказала она и помахала веером. - Не нужно отрицать этого, ведь вы сами готовы взбежать на борт военного фрегата. Но как, по-вашему, работает пушка? Вы знаете, чем ее заряжают и в какой последовательности?

-Я? - На моих устах возникла невольная улыбка, настолько все это было похоже на давишний сон. - Пожалуй, что не знаю.

-Но ведь вы все еще помните о том, что прибыли сюда как участник научной экспедиции?

-Да, Нивелина, я помню.

-И вы готовы по первому зову какого-нибудь вояки бросить исследования, чтобы ринуться в бой, из которого, конечно-же, не вернетесь?

Эти слова взволновали меня - я чувствовал ее правоту, но в то-же время ощущал чувство вины перед капитаном, которому обещал поддержку, свое плечо, на которое тот смог бы опереться в случае бунта на корабле.

-Вы деморализованы, напуганы, ищите виноватого? Пусть все это не смущает вас, потому что на самом деле ваше место здесь - на острове. Вам будут предоставлены лучшие инструменты и новейшие технологии, чтобы работа была доведена до конца.

-Какая работа?

-Работа над островом. Какая-же еще? Поймите, что надежная защита флота для нас сейчас менее важна, чем хорошие головы на страже научных достижений. Мы могли бы просто затопить вражеские суда без всякого флота.

Она многозначительно помахала веером, а потом вдруг опустила его и побледнела, схватила меня за рукав. Ее глаза стремительно приблизились и в зрачках было непроглядно темно.

-В глубине души вы ждете только одного - одобрения, вы хотите, чтобы вами гордились. - В голосе Нивелины звучало искреннее сострадание. Она произносила слова быстро и отрывисто, будто торопилась, и я не решался прервать ее. Она продолжала:

-Вы хотите услышать от меня, я горжусь вами, я горжусь, что вы приняли это решение, а не другое. Бедное дитя, вы, мой друг, в смятении не понимаете, чего от вас ждут, вы вправе винить кого-то, но не знаете, кого, винить в том, что оказались в стеснении перед невозможным выбором. Но я вас уверяю, что вы не можете отказаться от чего-то по своей воле и не отказаться от другого. Что бы вы ни сделали, я буду с вами, и какое бы вы решение ни приняли, я не скажу ничего подобного, потому что сам ваш выбор... в нем нет и не может быть ничего, чем можно было бы гордиться. Взойдите на борт - и вы увидите меня на носу. Останьтесь здесь и я буду среди гурий, которые подносят вино работникам духовного станка, говорят "мир, мир", но никто и нигде не скажет, что гордится... Если кто-нибудь скажет, не верьте.

Она сделала шаг назад и спряталась за веером. Потом над ним показались глаза - они изменились за эти секунды и блестели выразительно, влажно, как очи кобылы в охоте.

-В садах здесь поют птицы, созданные такими-же хорошими мастерами, каким станете и вы... в свой час. В домах пира не иссякает ароматное вино, а эскадры родных кораблей под руководством лучших воинов надежными стенами защищают остров от посягательств коварного врага. Сладострастные, любезные, ясноглазые, высокие, длинноногие, чрезвычайно умные и остроязыкие сестры увлажняют сухость старости дней. Никогда не будет нужды умирать, никогда не захочется лечь и уйти, никогда не иссякнет источник спокойной, уверенной радости. Но запомните, что выход отсюда есть - пойдите к центру острова, если в похоти вашей сочтете возможным поискать новых путей наслаждения, поднимитесь на гору, войдите в тронный зал и спуститесь в ворота под престолом.

Глаза Нивелины продолжали меняться, возвращаясь то к непроницаемости, то к калейдоскопической, лучезарной ясности. Голос же ее обретал металлические нотки и последние фразы она произносила с пугающей резкостью, а покончив с наставлениями, помахала веером и немедленно отступила в тень.

Слова ее не давали мне уснуть в эту ночь и я забрался на башню, с обзорной площадки которой была видна вся гавань - тихие, темные парусники, и наш среди них, он проделал долгий путь, прежде чем оказаться здесь, - прошел через воду с огнем, но сейчас был пустой скорлупой, брошенной бесконечно далеко от порта приписки. Также, как и я. С другой стороны площадки открывался вид на дворец, поднимавшийся ступенями от подножия горы к вершине, что тонула в заманчивой тьме.

"Они пытали и мучали нас выживанием." - Всплыли в моей памяти последние слова капитана и я пожалел о том, что не остановил его тогда для дальнейшего объяснения. Взойдет ли он когда-нибудь на покинутый корабль? Все мы плыли в одной скорлупе, слушались чужих приказов, игравших нашими нервами и под видом возвышеннейших чувств извлекавших, может быть, нечто непоправимо постыдное, какое-то неблагозвучие, к которому не имели мы смелости прислушаться. И это был голос, обещавший нам будущее - мы верили его гарантиям, до последнего надеялись на то, что нами будут гордиться, но пришли к гибели. Мы достигли южного полюса и вышли за рамки времени, один наш день длится полгода и нам больше не нужно будет умирать, но в душе нашей мы не изменились - мы по-прежнему чувствуем... значительно сильнее, чем когда-либо, и значительно эффективнее, но все-же чувствуем по-старинке, а не по-другому, и блаженство наше сегодня обеспечивается лишь присутствием, близостью к источнику, а что если это присутствие исключить? Виноват в этом нашем замкнутом круге Государь, которому служили мы, как непросвещенные, низкие прихлебатели, за которых он и держал нас. Готов поручиться, что уж Гаврила Францевич со всей ясностью понял это и давал мне намек о чем-то таком, что и помыслить при других обстоятельствах было бы невозможно.

Но это Нивелина была той, кто открыла мне глаза собственной честностью, не побоявшись смущения, витавшего в воздухе, и неудобства, которое неотъемлемо от всякого драматизма, если тот подходит чересчур близко. Она назначила мне свидание под горою и видел я с этой вот площадки объятую мраком гору, за которой заканчивалось выживание.

До горы было рукой подать, но без оружия не стоило и думать о том, чтобы войти в тронный зал, и тут мне пришлось серьезно задуматься, потому как плох тот Государь, который не предусмотрит возможности вторжения, в том числе вооруженного. По-счастью, Нивелина обмолвилась о похоти, без облачения в которую нельзя добраться до престола, а это могло означать специальное платье, которое она, конечно-же, должна была где-то припрятать.

Не скажу, чтобы поиски ее тайника не отняли много времени, скорее наоборот - они длились достаточно долго и как-то вечером, уже отчаявшись отыскать облачения страсти, я зашел в лавку к галантерейщику, о котором было известно, что он приторговывает экзотическими веерами, и вот этот достойный человек весьма удивил меня, с невозмутимым видом передав письмо, столь прелестное, что не оставалось уже никаких сомнений в том, кто был его обратным адресатом. Из конверта на мою ладонь выпали простой латунный ключ и один рубль, наняв на который водолазов, я вскорести уж держал в руках замшелый сундук, к коему тот ключ и подошел безо всяких трений. Наконец, набросив на плечи платье Нивелины и предолев головокружение, без которого нельзя было и помыслить прикосновение к такой святыне, я направился к горе.

Была ночь и я беспрепятственно прошел к дверям тронного зала, отворил их и, войдя, вынужден был на мгновение замешкаться, чтобы закрыть, а когда наконец обернулся, то, к величайшему своему изумлению, увидел на троне Государя, которого, ручаюсь, еще минуту тому назад здесь не было. Государь, на голове которого была высокая тиара, спокойно встречал меня взглядом, пока я двигался по залу, внутренне концентрируясь на предстоящем сражении за престол, но и несколько теряясь в догадках о том, какова была роль священного платья в этом темном деле. Возможно, мне пришлось бы воспользоваться им как удавкой или же как мешком, которым запутывают голову висельника, и в таком случае действовать следовало особенно ловко, потому как Государь должен был предусмотреть нападение. Я невольно положил руку на тяжелую мандорлу из нефрита, что украшала пояс наряда, лежавшего на плечах моих наподобие накидки или плаща.

Не выказывая никакого смирения и не приветствуя сидящего, что при других условиях было бы и вовсе непочтительно, я остановился напротив трона, пытаясь оценить расстояние для решающего броска, и в эту секунду Государь сказал, сохраняя все то-же невозмутимое выражение:

-Вы смущены тем, что встретили в тронном зале того, кому здесь и место? Но ведь я и остался, засиделся, так сказать, только для того, чтобы самолично встретить вас и товарищей ваших.

Он задумчиво описал скипетром замысловатую фигуру и продолжил:

-Пусть вас не беспокоит мое присутствие, ведь я знаю о ваших намерениях и боюсь даже подумать о том, чтобы стать помехою на вашем пути. Я встану и отойду в сторону, но сначала внесу ясность в ваши темные, запутанные мысли. Вам следует понимать, что, когда вы сделаете этот шаг, то обратного пути не будет - и не так, что не будет его вопреки вашему желанию, а не будет вовсе. Сейчас вы вольны выбирать - и что-же такого плохого в возможности выбора, пусть с высшей точки зрения он и не достоин гордости? Вы сегодня можете отплыть с острова и в некотором роде вернуться к той жизни, что бурлит за океанами. А можете и остаться, чтобы вечно блаженствовать у неиссякаемых источников счастья. Но если войдете... выйдете вот сюда, через этот вот выход, то такого выбора вам уж не будет предоставлено.

-Нивелина, - продолжал он, - это девица весьма благородная, магия которой сплела нити судеб нашего народа и создала остров блаженных, но она только часть той силы, вечное желание которой сокрыто во тьме. Вы наверняка думаете так, ага, этот перед нами сидящий Государь закреплил за собой власть мирскую, он держит наши души, чтобы мы служили ему, это дурной властитель, а вот та сила - она благая и желание ее превосходно. Правда-же состоит в том, что этот перед вами сидящий не отрицает того, что сила та (хотя она и не благая) превосходна, а сам он тиран, сквозь пальцы которого безнадежно ускользает явь. Видите-ли, каждому отведена своя роль - было десять тысяч царей до меня, также как будет еще и после, но кто может сосчитать, сколько было мух или нильских лошадей? Вы не считаете их, потому что характеру вашему свойственно лицемерие, преклонение перед высоким чином, пренебрежение бессильным и не бросающимся в глаза. И если я скажу вам, что есть где-то в тайге одно дерево, похожее на все остальные деревья, и что дерево это и есть причина всего беспокойства, то вы не захотите мне верить.

Лицо Государя посерело, он как бы постарел, но статная фигура его обрела еще большую осанистость.

-Вы правы, - сказал я, - в том, что касается неверия. Теперь вам лучше покинуть этот трон, если только вы не планируете вероломного нарушения уговора. В таком случае мне придется взять на душу мою грех убийства высокорожденного, но что значит для меня тысяча лет аскезы или наказания? Я не знаю, что. А вы?

Государь молча поднялся и с достоинством отошел в сторону. Он не спускал взгляда с меня, пока стопы свои я направлял к открывшейся за троном черной дыре.

-А я знаю. - Голос Государя звучал по-прежнему невозмутимо. - В эти последние дни вы не задумывались о том, что вас вели по долгому, извилистому пути с какой-то определенной целью? Не думаете-ли вы, что вам все-же следовало бы меня убить? Еще не поздно вернуться и, если вы готовы возложить на себя бремя предначертанного, то я незамедлительно встану на вашем пути.

-Не думаю.

-Не сможете - найдется кто-то другой, вот, к примеру, капитан ваш Гаврила Францевич - чем не цареубийца?

-Не капитан он мне, но пускай и убьет. - Меня от горизонта событий пустоты и от линии невозвращения теперь отделял один шаг, но, зная о том, что в любом случае - пусть даже сраженный пулею, которая во всякой перестрелке норовит найти кого-то еще, - я паду в эту яму, все-же не стал оборачиваться на тот звук, который слышал уже однажды на борту "Покорителя Нави", когда капитан, грозившийся убить незадачливого повара, взвел курок. Я чувствовал спиною теперь присутствие Гаврилы Францевича, который, как стоило мне догадаться, тоже получил письмо, но с этим сейчас для меня все было кончено.

Я действительно оставил надежды позади, не жалея о том, что оставшиеся не преминут воспользоваться ими, равно как и именем моим, которому в политической игре, а может и в общественном мнении дадут известный ход, так что предстану измазанным сажею, если, конечно, еще будет то, чему представать. За мной сомкнулся мрак, а пустота как бы схлопнулась, и вот, я понимаю теперь, что как-же я мог знать об этом заранее, ведь знать такое совершенно нельзя, и ежели существует мысль великая в пути о воссоединении корабля и меня с портом приписки, о могучем, плотном содружестве с любезными протяженностями небытийных идей, у которых есть лицо, и лицо это то, что являла нам Нивелина, то мысль эта зряшна, потому что ничего подобного не было и не будет, но, если бы я был путеводной звездою, то сказал бы со всей определенностью: будь с нами.

 

См. тж. Мары и корабли

и Русская Тройка Мертвых

и Поясок Стыдливости: пропуск в плен для моряка на старом берегу

Разделы сайта

Гиппология

Новое

Поиск по сайту

Экваэлита, 2010-2018