Последний сноп пустоты

о ритуале жатвы в призме Традиции Русалий, а также о сути посева

Последний сноп пустотыНе вызывает сомнения тот антропологический и религиоисторический факт, что архаический земледелец даже под страхом казни не отважился бы сжать последние колосья на углу поля, но если не будет понято главное, то все эти истины останутся всего лишь избыточной информацией. Главным предметом понимания является то, что земледелие было освоено древним человеком не по каким-либо социоэкономическим причинам, а потому, что оно могло отправляться как жертвоприношение, а именно, такое, в котором он участвовал в качестве жреца, будучи персоной такого статуса, который, помимо прочего, подразумевал отождествление собственного тела с алтарем, а желудка с огнем.

Концепция остатков ритуальной трапезы имеет самое непосредственное отношение к пониманию процессов, неотъемлемых от круглогодичного жертвоприношения и связанного с этим тринадцатичастного русального цикла или цикла дикой охоты, достигающего апогея в тринадцатую пятницу.

Оставляемые на поле колосья были не просто данью уважения или попыткой умилостивить духов, как могли бы понимать это современные исследователи вопроса, но остатками ритуальной трапезы, а те могли вкушаться только таким существом, которое пребывает, как минимум, на ступень ниже того, кому адресована сама трапеза и кто поглотил ее не до конца.

Тот, кто поглощает колосья, срезаемые серпом, в момент, когда они исчезают из этого мира, оставляя здесь только разрозненные элементы, в общем и целом представляющие собой шелуху, является тем, кому адресовано жертвоприношение. Серп в руках жнеца - это жертвенный огонь, который, так же, как и вода, обладает в равной мере медиумической и деструктивной силами: перенося туда, он устраняет здесь, но если горение в воде текуче, то в огне быстротечно.

В ритуале жатвы следует четко различать: 1) пространство злачного поля, приносимое в жертву; 2) результат переработки жертвенным огнем - отходы или пепел: это зерно и солома; 3) "последние колосья", оставленные нетронутыми и представляющие собой остатки жертвенной пищи; 4) "последний сноп", который в общем и целом должен был бы относиться к п. 2, но репрезентирует или персонифицирует саму парадигму перехода, иными словами, находится не там и не здесь, являя собой горизонт событий, который может быть с полным основанием назван горизонтом со-бытия.

Сущность, которой оставляются последние колосья, не принадлежит внутреннему пространству деревни - она является демоном промежуточных территорий, приходящим извне, и говорить о том, что она на самом деле принимает остаток жертвоприношения, было бы чересчур опрометчиво. Нет нужды спешить с наделением тонких и бесчисленных связей, проницающих промежуточные миры, удобным антропологическим смыслом. Но кому бы ни оставлялись на поле "последние колосья", эта сущность, если она считает возможным поглотить этот дар, так же как и человек, субординирована принимающему жертву и персонифицированному через горизонт со-бытия.

В случае "горизонта со-бытия" речь идет о появляющемся в результате удачного жертвоприношения аватаре демонического Предка. То, что известно ныне этнографам и историкам как ряженая фигура, ряженый сноп или украшенная девушка, которая торжественно обводится по деревне, изначально было предельно травматической (как прямое демоническое вмешательство) персонификацией Предка как Путницы, появляющейся тринадцать раз в течение одного годового цикла. В частности:

Как "Марена" - юная кобылица во время сорокодневных Русалий марта и весеннего равноденствия; это тот период в пространстве развития спирали годичного цикла, который соответствует непосредственно дополуденному и полуденному времени - отсюда начинается "размах" маятника, стремящегося к великой Ночи Кобылы. Именно теперь чудесным образом из земли начнут появляться нетварные всходы озимых культур. Понимание фундаментальной континуальности всех тринадцати русальных периодов выражается в достаточно малопопулярном празднике "Иоганна-лествичника", знаменующего переход от мартовских к апрельским Русалиям, в рудиментарной форме дошедшим до наших дней как:

Радуницкая неделя апрельских Русалий, являющаяся условной антитезой ритуала жатвы; в хороводах апрельских Русалий появляется Дива-Радуница; появившиеся теперь ex nihilo всходы озимых являются символическим ответом на мистические огни, традиционно возжигаемые индоевропейцами в ходе честования сопровождаемой великой свитой Дивы, полное имя которой Духитардива, это Кобыла, ноктурнальный характер которой манифестируется в диурнической форме послеполуденного времени; драматизм апрельских Русалий лег в основу мистики Вальпургиевой ночи, ныне имеющей популярность на западной оконечности Евразии;

Как "Майское Дерево" в период празднования Русалий мая - это "Дерево", так же, как "иггдразил" и "иггркабил", бесконечно далеко от дерева в современном ботаническом смысле и является Русалкой - владычицей росы, представляющей собой ее молоко; именно роса в этом цикле празднований приобретает первостепенное значение жертвенной пищи; Русалку эту древние русичи называли именем Руса-Руса (см. тж. о природе русалки Печать Русой Русы), которое в переводе с русалочьего означает "Кобыла, дающая молоко", а молоко кобылы всегда в картине мира индоевропейца было "живой водой" - нектаром, текущим в реках земли блаженных;

Как Купала в период празднования Русалий летнего солстиса или вечера года;

Как Полудница она доминирует над Русалиями июля, а как Страда появляется в августе;

Как гиппоморфная Коляда она появляется в трагический период Русалий зимнего солстиса или утра года ("святочные" недели);

Как волкоголовая Масленица она приходит на пир во время февральских Русалий.

Каждое появление аватары Предка представляло один из аспектов, относящихся к области так наз. негативной метафизики, которая при всем драматизме, не ставила архаического человека в трагикомическое положение. Эта негативная метафизика была у него в крови, ибо он никогда не был по-настоящему обособлен от Предка, и абсолютный фатализм, безысходность, неизбежность вели его к совершенно иным берегам - за порог тринадцатой пятницы, за горизонт со-бытия Девятирогой Кобылы.

Посев, который, по чрезвычайно оптимистичной интепретации, репрезентирует "возрождение жизни", технически представляет собой избавление от пепла, оставшегося после жатвы. В согласии с традициями, любые неиспользованные остатки жертвоприношения, включая пепел, должны закапываться в землю с соблюдением всех мер предосторожности.

Посев не принято афишировать - это дело узкого круга посвященных, любые разговоры о котором табуированы не потому, что "зерну для созревания нужна тишина и не спугнуть бы его неосторожным словом", а потому, что неиспользованные остатки жертвоприношения не должны, не могут и не будут существовать.

Де факто посев неразрывно и безусловно связан с предыдущей жатвой. Наряду с этой зловещей связью, нет никаких причин сделать хотя бы условное предположение о том, что посев каким-либо образом связан с "будущим" урожаем. То, что захоронено и спрятано по всем правилам, не может иметь последствий и "всходов". Поэтому "посев" не имеет места в годичном цикле.

На этом пепле гадали, имитируя молотьбу, его ели, но теперь он сделался лишним.

Мы понимаем, что само "земледелие" было затеяно с целью воссоздания жертвоприношения, а "земледелец" был жрецом. Пища, которую он ел, по-определению становилась жертвоприношением на огне алтаря его тела. Именно остатками от этого второго или "параллельного" жертвоприношения являлось лишнее зерно, подвергаемое захоронению в ходе "посева". Земля или пустая глина была тем, что могло поглотить такой остаток, который таким образом был остатком двух жертвоприношений - а это значит, что он был вдвойне опасен.

Всякий всход не является результатом "прошлого" посева, но теснейшим образом связан с ритуалом, который имеет актуальность непосредственно сейчас, а каждый ритуал повторяет примерный прототип, в данном случе - жертвоприношения и призыва аватары Путницы. Именно это ритуальное пространство "сейчас" обладает неразрывной связью с чудесным появлением озимых ex nihilo. Это ничто представляет собой жертвенную пищу - также, как злачное и звенящее поле в ритуале жатвы. Поэтому, когда в результате весенних Русалий является Путница, ее форма или горизонт со-бытия, обращенный к этому миру, состоит из последнего снопа пустоты.

Соответственным образом, необращенная в молодые всходы пустота, оставляемая на необработанной меже, становится остатками жертвенной трапезы, а пеплом, остающимся после жертвоприношения, является мысль о пустоте, которой таким образом питается земледелец, но, являясь жрецом Путницы, он приносит ей жертву.

Поэтому неправильно было бы говорить о том, что в экзистенции жреца есть период, когда он поглощает пустоту, и период, когда он поглощает свет [злачного поля]. Подобное может быть сказано только о самой Великой Путнице.

 

См. тж. Ночь Кобылы: 9 ноября

и 9 ноября и Холокост

и Великая Путница

и Долина Русалок

Разделы сайта

Гиппология

Новое

Поиск по сайту

Экваэлита, 2010-2018