В пасти морока

рассказ

Начнем с того, что я простодушно дремал в своей кровати, а дверь спальни с неожиданным щелчком приоткрылась и я подумал в первое мгновенье, когда под опахалами сна всплывал к реальному миру, что в дверном механизме какой-нибудь болт или же штырек вышел из строя - поистине, не ведает человек, когда именно случится подобный неприятный инцидент, ведь одна дверь может проработать хоть сто лет хоть даже и без смазки, другая же рядом с нею окажется капризной и не устанет сводить домовладельца с ума.

Во вторую секунду, позабыв про дверь, размышления о коей еще недавно занимали все воображение и представлялись столь весомыми, как ходы, которые предпринимают игроки на планетарной политической арене, я резонно заинтересовался тем, кого же могла занести нелегкая в этот поздний час - в час, как его отчего-то называют, "глубокой ночи". Но что такое значила бы эта "глубокая ночь", коли минуту тому назад отгремела пирушка, а уже сейчас в роще за окном свистит первая птица, небо же подернуто свечением и, честное слово, лишено той глубины, которой от тьмы ждет пытливый ум.

"Уж не Софья ли Ивановна принесла мне чай?" - Спросил я себя, едва ворочаясь от неземной усталости и ощущая те в обычное время неуловимые признаки старения, очаги которого на зыбкой грани пробуждения очень дают о себе знать, так что подчас забываешь, зачем просыпался, а начинаешь серьезно размышлять над моделью спасательной операции, коею предпримут по случаю вашего недомогания. По поводу персоны Софьи Ивановны надобно сказать, что под этим именем в домашнем кругу фигурировала моя младшая сестра Жанна, которую звали, конечно же, не Софьей Ивановной, но именно такое на литературный манер звучащее имя сложилось само собою исторически, то есть по мере становления истории нашего дома. Не вопрос - постороннему показалось бы странным, что какая-то Софья Ивановна, имя которой суть псевдоним, а на деле младшенькая сестрица Жанна, живущая где-то в доме, может просто взять и среди ночи принести чай да так естественно, что именно это и приходит на ум, когда приоткрывается дверь. Но, поверьте, жизнь - огромное поле с великим пересечением дорог и - отчего мы здесь, почему, зачем, в ожидании чего замерли на богом забытом полустанке, ведает лишь огонек свечи, мельком явленной в каком-нибудь древнем зеркале спешащему по своим делам здравому уму.

При свете ночника было видно, как в спальню проскользнула фигурка стройная... Вы наверняка наморщили бы лоб, силясь припомнить, где и в какой такой ситуации имели знакомство с нею - знакомство пусть и поверхностное, на уровне получите-распишитесь, но достаточное для формирования стойкого образа. Задумался поневоле и я от том же, и вот к какому выводу пришел: эту девушку я определенно не встречал - ни в каком из мест, где впоследствии пытался бы отыскать следы этих встреч; фигура ее, однако, сама по себе имела существование, имела место как то, чего, не имея возможности увидеть, нельзя и отрицать. Подобно двадцать пятому кадру, она возникала на улицах или даже встречалась во время верховой прогулки по парку, и составляла, стало быть, от четырех до пяти несуществующих процентов от общей массы населения - головами ли, душами ли или лицами вы предпочитаете ту считывать.

Эта двадцать пятая лишняя одевалась обычно в хотя и свежие, но поношенные платья, и говоря так, я трактую слово платье весьма широко. Исходя из внешнего ее вида невозможно было с гарантией делать выводов о том, рожала она или нет, но что-то, может быть, флер какой-то неуловимой оставленности, впрочем, не наложившей видимых следов порчи ни на цвет лица, ни на фигуру, говорило в пользу этого предположения. В кругу самых близких друзей обсуждая загадку двадцать пятой девушки, мы сходились на том, что под этой маскою фигурирует обычная неквалифицированная работница, редкость явления которой имеет вполне прозаичное объяснение, однако, не вполне самоочевидное для того, кто никогда в своей жизни не работал. Видите ли, несчастные юные души вовлекаются в трудовую поруку, чтобы, в поте лица своего пройдя фабричный путь, к коему привязаны они с шести до восьми, а потому и чисто физически не могут появляться на улице, быть выброшенными в наклонный желоб, по которому в компании горсти грошей им предстоит быстро соскользнуть в неустановленном направлении. Но не все то, что физически не способно появиться, не может и заявить прав на мир яви. Может, конечно.

Девушка, не произнося ни слова, но тем самым отчего-то не пугая меня, а напротив, воздействуя с предельным умиротворением, подошла к письменному столу... я держу в спальне второй письменный стол на тот случай, если во сне мне захочется записать узнанное имя Бога... подошла она к письменному столу, отодвинула стул, что издал характерный глухой стук, и уселась. В следующую секунду произошло то, чего я в глубине души ожидал и с чем уже смирился настолько, что счел бы любое иное развитие событий совершенно ненормальным. Итак, в следующую секунду сквозь не успевшую закрыться дверь вошла вторая девушка - в отличие от своей подруги, одетой большей частью в серое, эта была облачена в нарядное выходное платье, при виде которого вас сразу же посетила бы буря чувственно-рецепторного воспоминания, как будто видели вы уже или трогали это платье - хрустящее от крахмала, пахнущее приторным цветочным ароматизатором, реже - отчетливым запахом свежераспечатанного текстиля.

Вторая проследовала к окну, слегка раздвинула шторы и выглянула наружу, как будто ее мог всерьез заинтересовать вид безлунной ночи. Затем уселась на подоконник и достала сигарету - при виде сего жеста я поневоле улыбнулся, потому что в этом была вся двадцать пятая неизвестная.

Третья гостья, на которой из одежды была только сиреневого оттенка шерстяная безрукавка, впрочем, достаточно длинная для того, чтобы не привлекать внимания явным неприличием, направилась прямиком ко мне, бесцеремонно оперлась рукою о кровать, так что мне поневоле пришлось сдвинуться, но не села на край, а ловко перекатилась и заняла место между моим правым боком и стеной. Кровать у меня не то чтобы узкая.

Завершила процессию четвертая... и это было очень важно: понимаете ли, сейчас в спальне находились все четыре девушки, то есть прямо вся их неразлучная и при этом почти никогда не собирающаяся вместе компания. Четвертая устроилась в подушках моего изголовья и принялась решать головоломку - она с почти бессмысленным выражением лица, присущим тому, кто глубоко погружен в свою работу, например, поэту или художнику, мяла в пальцах маленький игрушечный лабиринт.

Заблудшие души - они заглянули на огонек тлеющей лучины. Кем они были - изгнанницами ли лучшего мира или дочерьми подземелий - это вопрос, но несомненно одно: с этой минуты помещение погрузилось в ту спокойную, мирную тягостность, какая воцаряется в гримерной театра теней, где со стройных девичьих тел соскальзывает змеиная кожа, обнажая самые прозаичные наряды усталых, но довольных кухарок.

Взгляды их рассредоточены, страшно далеки они от природы, не поймать ни одну из них на удочку басен, не вздохнуть с невыразимой отрадой, увидев блестящий глаз, устремленный на вас сквозь лезвия ногтей. Они смотрят вперед - так же, как глядят прямо в себя, они погружены в решение головоломки - тискают в пальцах блестяшку. Их глаза тусклы в безвидных омутах.

В описании всего происходящего присутствует определенная отрешенность, как если бы мне ни на минуту не делалось по настоящему интересно, кем являются гостьи и зачем пожаловали. Это не так - с первой минуты я терялся в догадках, перебирая в памяти различные торжественные даты, решив устроить розыгрыш в честь которых, Софья Ивановна наняла группу актрис. Не находя устроившего меня ответа, я обращался мыслями в другое, более тревожное направление и размышлял о том, что среди нас, в нашем обществе существует целая прослойка криминальных элементов, с коими мне ранее почти не приходилось сталкиваться, и, если бы колумбийская мафия решила завладеть владениями моей семьи, они могли попытаться оказать на меня нажим таким неожиданным способом, а я, растерявшись бы и сочтя чувства девушек искренними, с теплом отозвался бы о заботе, которой они меня окружили, а затем переписал завещание, которое оставило бы несчастную Софью Ивановну у разбитого корыта. Предаваясь думам, я тщательно припоминал странности, с которыми мог сталкиваться в последние дни - не задерживался ли садовник чересчур долго в нерабочее время? А те фигуры за оградою, с которыми повздорила разносчица молока, не были ли они чересчур темными? Факты никак не желали складываться в мозаику, которая, как связующее звено, разом бы все объяснила, и я сдался: тревога отступила, впрочем, вытеснена она была не столько безмятежностью, сколько исступлением - сродни тому, которое наступает в результате поломки часов, когда вам приходится бесконечно долго переживать зациклившуюся минуту.

Я не случано обмолвился о бессмысленности выражения лица, которое мог разглядеть в мельчайших деталях. Не только в лице, но и во всяком жесте, в манере поправлять волосы или одергивать складку платья, в самом дыхании четверицы посетительниц роковым образом сквозило отсутствие смысла - как на художественном полотне при ближайшем рассмотрении сквозит сначала грунтовка, а затем и фактура холста. Отсутствие, а может быть - безразличие к опознаваемому смыслу - передавалось и мне, так что я поймал себя на забвении: забывал слова и мне казалось, что, раскрой я сейчас рот, из гортани вырвется беспомощное мычание, в лучшем случае - сложится вопрос о погоде, не потому, что его хотелось бы задать, а лишь в силу оптимального сочетания желаемого с возможным.

-Кто вы, мадмуазель? - Собравшись с силами, выдавил я. Девушка в изголовье на минуту оторвалась от головоломки, однако, не произвела впечатления горячей решимости встретиться глазами. Ее взгляд не скользил вокруг, как это бывает, когда собеседник неумело утаивает от вас правду и пытается хитрить, но, направляясь прямо, тем не менее проходил вскользь, заставляя механизм коммуникации на холостом ходу понижать обороты. Она дала вполне ясный ответ, который до глубины души смутил меня, потому что я не понял ни слова. Девушка говорила на нашем языке и не страдала дефектом речи, но то ли акустика помещения, то ли редчайшее стечение обстоятельств не позволили мне ее расслышать. Я переспросил и напрягся, подаваясь навстречу, наклоняя голову таким образом, чтобы придвинуться ухом как можно ближе - насколько это было прилично - к губам посетительницы. И она ответила - столь же ясно, как в первый раз, и - увы, настолько же безрезультатными оказались все мои усилия уловить смысл сказанного. Прежде чем переспросить в третий раз, я сделал паузу, в течении которой наблюдал за пальцами девушки. Ее ногти клацали по стенкам лабиринта, выточенного из единого куска полупрозрачной керамики. Нужно ли объяснять, что и в третий раз полученный ответ содержал столь мало информации, что, если бы я пожелал докопаться до правды на основании редких ее крупиц, то лишь щелкал бы зубами в пустоте.

Смирившись с тщетностью дальнейших попыток, я пришел в отчаянье. С точки зрения устроившихся в спальне девиц, первый контакт был уделом истории - историческим фактом, возвращаться к которому в данный момент было не только избыточно, но и неприлично: никогда будущие муж и жена не вспоминают о первой встрече уже через минуту после знакомства. Должны пройти годы, прежде чем сформировавшаяся дистанция не позволит оценить каждую деталь, из совокупности коих была сложена мостовая жизненного пути. Вместе с тем, теперь невозможно было и продолжать настаивать на том, что мы были незнакомы: нельзя познакомиться и тотчас же с нелепым видом переспросить "эй, а ты кто, а это кто с тобой?" - Подобное поведенческое нарушение указало бы на дисфункцию памяти, с чем я лично был бы категорически не согласен. Вышвырнуть же посетительниц я тоже не мог - не мне с моими тонкими костями и изнеженными привычками разыгрывать из себя мужика, способного физически совладать с четырьмя мускулистыми фабричными девками, а чтобы склонить тех к добровольному уходу, требовались железные аргументы. Их у меня как раз и не было, а было наоборот: я верил, что среди ночи в спальню на втором этаже родовой усадьбы не вваливаются посторонние, если не имеют на то веских причин, которые стоит только объяснить - ухватить хотя бы часть сути, чтобы затем все дружно рассмеялись и проследовали к буфету пить на брудершафт.

Было время и я, как мне казалось, приходил к разгадке - слегка улыбался, представляя, как, расставив логические точки на перфокарте tabula rasa, уже через минуту смогу изъясняться с гостьями, по крайней мере, со словарем. Страшась спугнуть сладостное предчувствие, я по новому взирал, вглядывался в лица тех обеих девушек, что находились ближе, дабы по некоторым признакам, может быть, по линии ноздрей, наклону скул или компоновке ресниц восстановить паттерны, представлявшиеся важными в свете расологических теорий и выкладок. Если бы девушки оказались китаянками, это объясняло бы странность их речи, ведь в некоторых диалектах, как утверждают синологи, оттенки смысла передаются с почти птичьей точностью изменяемой высотой звука или придыхания. Мой европейский слух мог попросту не справляться с поставленными задачами, а значит дело объяснялось чистой физикой, и достало бы одного словаря, чтобы, водя по нему пальцем, соорудить некоторое подобие диалога. Если бы, что я тоже принимал в расчет, девушки принадлежали к разным расам, например, та, что сидела в окне, напоминала побледневшую или намеренно припудренную мулатку, то, договорившись с китаянкой, я решил бы и эту задачу - ведь как-то они должны были понимать друг друга, чтобы соорганизоваться в группу и заявиться в одно и то же время, при этом не удивляясь подобной синхроничности. Вот о чем я размышлял, однако не мог избежать ощущения блуждания по кругу.

Видите ли, во всяком замкнутом сообществе быстро кристаллизуется ролевой договор по умолчанию, как правило, это происходит в первые минуты знакомства. Так, хулиган и двоечник, если его перевезти в другой город и поместить в совершенно новые условия, определит свой социальный характер именно в процессе вхождения в коллектив, под влиянием которого он может, сам того не желая, стать отличником и защитником слабых. Упустите одну минуту - и для корректировки ролей потребуются несоизмеримо большие усилия. Как мог я теперь, когда мы все мирно сосуществовали и, как влюбленные, не нуждались в словах, предпринять действие, направленное на налаживание мостов межвидовой коммуникации? Если все уже сказано и понято, а именно это и читалось в языке тела девушек, то доставать словарь было бы делом оскорбительным для всех сторон - как если бы молодой человек утонченной наружности вошел в интеллигентную семью, а потом вдруг устроил пьяный дебош. Адекватная реакция - это то, что стоит завсегда примерять на себя в любом общении.

Моей адекватной реакцией на вызов посетительниц было абстрагирование смыслового зерна и его уничтожение. Я не мог, оставаясь порядочным, отвечать смыслом на бессмысленное, а разумным на неразумеющееся. Мне приходилось заново учиться примитивному поведению, которое свойственно либо посвященному в таинства, либо упростившемуся в силу органического повреждения, вызванного, например, сифилисом или его родным братом - клещевым боррелиозом. В движениях и помыслах моих появилась божественная симметрия: я, как зеркало, отражал движения и помыслы всех четверых - все эти движения были чужды смыслу, и я знал о том.

-Я всегда так делаю в присутствии милых дам. - Доверительно сообщил я девушке у стены, когда мне вздумалось повернуться - лечь головой к изножью.

-Ок. - Одними губами отвечала девушка, сознававшая невозможность отрицать бессмысленное.

Осторожно и очень умело прилагая рычаг божественной симметрии к ключевым точкам пространства и времени, я надеялся разорвать узы наложенного на меня заклятья - мой дух рвался к новым берегам, зовущим из-за той стороны непроницаемого морока.

К сожалению, я ошибался куда глубже, чем мог себе позволить, не имея должного инструмента для измерения той глубины. Подготавливая почву для прорыва пелены морока, я исходил из пейоратива бессмысленности, в которой мне чудилась опасность или злой умысел - конечно же, если он был злым, то не более, чем само зло проявленного существования, а это значит, что он не был настолько злым - может быть, хитрым, несговорчивым, оставляющим узкие лазейки, но злым - пожалуй нет.

Я очнулся в холодной спальне совершенно один - без сил и в липком поту, измочаленный, как бедная лошадка. Мне стоило немалых усилий собраться с мыслями - моим миром была радужная бессмыслица, мой мозг был размягчен недугами и излишествами, редкими генетическими изъянами, накапливавшимися вместе с прожитыми поколениями рода. "Вставай, вставай..." - Говорил я себе, мысленно готовясь окунуться в бледный свет мира человеческой яви, от которой будут слезиться глаза мои и ноздри, завиваться в верещащую струну мои уши, а желудок выворачиваться наизнанку.

Я собирался позвать Софью Ивановну, но передумал - пусть поспит, отдохнет, если не досмотрел я, не додал ей заботы, то пусть займутся женщиной добрые духи снов. Не помню, чего мне это стоило, но я оказался в коридоре - быстро доковылял до домашней часовни, чтобы немного постоять у алтаря мерзости и смертодеяния - у чаши блуда, у гнездилища всех противоестественных пороков, у открытых врат небытия, у пылающего черным огнем престола низших.

Каково же было мое удивление, когда в часовне обнаружились следы постороннего присутствия - чего в принципе быть не могло, потому что, если говорить обо мне, то я не оставляю следов, а уж Софья Ивановна и подавно - легка, как лань, деликатна - как легкий ветерок. "Это происходит не со мной." - С горестью простонал я, ощупывая алтарь и с мягким пониманием пересчитывая выставленные на нем предметы. У каждого разумного существа есть называемая интуицией способность мгновенно схватывать результат операции, действия в рамках которой то продолжает лишь во избежание порицаемого культурой бездействия - как неизлечимо больной - как каждый человек знает о том, что рано или поздно он умрет - так и я знал о том, что одного из предметов сейчас нет на месте.

Не стану делать секрета из сущности этих вещей. Их существо находится в тесной взаимосвязи со всем родовым гнездом, с бесчисленными неприметными деталями, со знаками деградации материи и духа, с этой самой часовней. Вынеси одну вещь на свет ложного бога - и ты увидишь, что она пуста, как рука, протягивающая горсть мыльных пузырей, если такое возможно. Было у меня три статуэтки - три пастушки фарфоровые, одну из которых послали мне духи озера, другую из которых я приобрел у азиатского лавочника, а третью получил от Софьи Ивановны - бедная женщина сама не понимала, что творит, но тем не менее сыграла отведенную ей роль в роковой игре сил, с которыми бессильным не совладать. И вот этой третьей фарфоровой пастушки я не увидел на том месте, которое каждая фигура на доске знает, поверьте, слишком хорошо. Вы скажете, это трагедия, - и будете правы.

"Расплата..." - Крутилось в моем сознании. Сколько раз я взывал к нечистому духу, проявись, приди ко мне и иди вместе со мной, наполни мое отяжелевшее тело новой легкостью, дай мне ключевую иерограмму от всех ларцов наслаждения на небе, в земле и в глубинах морских, объявись предо мной и продиктуй слово смерти - слово незнания, безмолвие дольней мудрости и горнего помешательства. Мои карманы были пусты еще тогда, когда от родового наследства не оставалось той щемящей своим незаполняемым простором пустоты в амбарах, в ячейках банка, в погребах - шаром покати и поскреби - не найдешь. Да и карманы я привык не расшивать - следовательно, не ношу при себе тех драгоценностей и мелочей, которыми принято расплачиваться... Да и чаевых я давать не привык - сам принцип так никогда и не понял, почему их нужно давать. В общем и целом все складывалось в четкую картину: мне нечем было заплатить нечистому духу, призываемому долгими межсезонными ночами на протяжении многих десятилетий.

Что же за ирония: когда дух, воплощенный в четырех формах пустоты, пришел, я мало, что не узнал его, хуже - постарался сбежать. Но нельзя сделать ставку в партии с нечистым духом и затем просто уйти.

Второй пункт, проливающий свет на дьявольскую иронию, состоит в предмете взыскания - это фарфоровая пастушка, значения которой я прежде не знал и надеюсь, что не узнаю, ведь, зная о том, что ее взыскали за все предоставленные вашему покорному слуге услуги, я по сути дела ничего не знаю ни о ней, ни о ее роли в игре, фигурам коей предпочитаю предоставлять свободу.

Итак, кто же тут остался у разбитого корыта, если не я - я, которому была уготована горностаевая мантия и вечное прохлаждение в садах и парках, созданных силой магии? Признаюсь, нет, просто скромно намекну на то, что у меня прекрасное чувство тайминга: вот сейчас уже я должен был пройти рука об руку с духом нечистым за алтарь, спуститься в подземные области, пронестись сквозь шахты, обрушиться в хаотическую непроглядность - и восстать, воспеть во плоти, краше которой нет ни в одном из миров. Но я стою здесь - не за, а перед алтарем, безумно шевеля губами и шаря пальцами в надежде - в надежде, которая могла бы меня позабавить - отыскать пропавшую фигурку.

Я долго боялся, я всю жизнь свою изучал свой ужас перед бездной, я следил за путями паники в моем теле, едва не с лупой в руках рассматривал опухоли душераздирающего отчаяния, но только теперь потерял надежду на то, именно на то спасение, простите за косноязычное изъяснение, на которое надеялся. И я уже не боюсь темноты за престолом, непробиваемой тени, которую отбросил алтарь, не оробеваю душой моей. Я выдвигаюсь в гордом одиночестве и если нечистый дух не идет к гниющему трупу, голому и обезображенному, напялившему на себя ночной колпак, то именно этот гниющий труп пойдет к нечистому духу, ей-ей.

За алтарем открывался проход - я подумал, что могу с закрытыми глазами проделать этот путь, по крайней мере - первые шаги, которые в молитвенном сосредоточении прорабатывал бесчисленное множество раз. Мне должны были быть известны общие черты лабиринта, тот паттерн, который открылся бы "с высоты птичьего полета" и объявил оку до глубины души смущенной птицы внешне незатейливую иерограмму, положенную строителем в основание будущего подземного города.

Мне не по себе, когда я думаю о том, что это могло быть не так, что реальность отрезвила бы меня, ошпарила кипятком или, например, оросила холодным ливнем, и тыкался бы я да ныкался, подобно выводку слепых котят или тех дезориентированных людей, которые, направивши стопы свои ночью на кухню попить, в кромешной темноте ищут дверную ручку совершенно не там - а бывает еще и шарят по стене слева, когда выключатель испокон веков находился справа.

Убедившись в том, что мрак не водит меня по кругу, я осмелел и почти перестал сверяться со стеною, прикосновение к коей кончиками пальцев правой руки считается у исследователей подземных инфраструктур правилом хорошего тона. Ступени вели меня вниз и, кажется, внизу горел свет - отрадный, но не дневной.

В оранжерее, под толщею избыточных воздушных слоев, проводит свои дни человек, который живет, во что ему приходится верить, под солнцем. Но что, если солнце окажется мутной лампочкой под засиженным мухами потолком? Это ли дневной свет?

Я сошел с последней ступени, шаркнув каблуком, как внизу эскалатора. За моей спиной схлопнулись, обдав потоками горячего воздуха, створки входа и выхода. Я был на широкой проселочной дороге, по обе стороны которой рос ослепительный подсолнух. По черному небу плыли облака, как в середине лета - выразительные и легкие. В выси над облаками волновались упругие жгутики черной дыры - роскошной красавицы, которая доминировала над девятью горизонтами.

Дорога, деликатно обходя холмы и пастбища, вела к городу садов. Если бы в странном смешении стилей глаз и мог уцепиться за что-нибудь знакомое, то издалека все утопавшие в почти изумрудной зелени виллы формировали редкую россыпь неопределенной архитектуры белых пятен - стен, сочетающих в себе заманчивость с неприступностью. Над некоторыми из стен, а иногда и вовсе неожиданно - прямо из скопления дерев возносились тяжелые шпили, преимущественно черные или отделанные изразцовой чешуей, игравшей с темным светом, как играет с любителем оптических иллюзий собственное воображение.

Мне казалось, что некоторые из шпилей более весомы - это здания государственных учреждений или дома богатеев. Великолепные, наличия которых я не стану отрицать за собой, способности к ориентированию в трехмерных проекциях позволяли составить общее впечатление о фрактальной структуре городской разметки. Посмотрите, в кажущемся художественном беспорядке намечается строгий план - строгий не по меркам земных городов, но по правилам музея тысячи потерянных мелочей, где вокруг неизведанных ориентиров группируются смешанные линии и круги никем и никогда не проверенных категорий.

Прежде чем впасть в канал одной из городских улиц, поток моей дороги обогнул еще один холм и я сначала услышал, а затем увидел скромное горное пастбище. Бесконечная игра коровьих колокольцев давала вкрадчивую рекомендацию остановиться - возжелать того, чтобы и мгновенье это остановилось, чтобы так было всегда - полдень под черной звездою, нежащейся среди барашков облаков, справа впереди непроглядная зыбь города садов; слева на склоне холма моя милая фарфоровая пастушка - на ласковом, любвеобильном языке умолчаний, на диалекте свистов и перещелкиваний убеждает в чем-то страшно важном, страшно пустом, я бы хотел узнать, в чем, богатое стадо - двенадцать рогов, шесть голов.

Еще до того, как увидел, я уже понял: правда состоит в том, что всю жизнь свою я провел в выдуманном, созданном силой магии мире грез жительницы города садов. Сейчас не важно, какое она имела отношение к воображаемому нечистому духу - скорее всего, и была им, но в этом нет откровения, так же, как нет оптимальной истины в заключении вида "А - это просто Б", "смерть - это просто сон", "дым - это просто взвесь частиц", можете продолжить до бесконечности.

А увидел я, когда понаблюдал за пастушкой и с улыбкой продолжил путь, вот что: по боковой улице города садов двигалось пять фигур, вы наверняка уже узнали их - это четверица мар, которые, помрачив мое сознание, ввели в загадочный мир хаоса и бессмыслицы, четверица двадцать пятых лишних девиц, работниц навьей фабрики. С ними была пятая - Софья Ивановна, младшенькая сестрица моя Жанна, о которой я, стало быть, и правда ничего не знал, как не помнил ни появления ее, ни тех, как я понимаю, неизбежных деталей, сопровождающих совместное взросление и жизние близких соучастников рода, гнездящегося под одной крышей.

Понимаете ли, в том состояло самое мое стародавнее желание - давнее и вместе с тем новое, потому что всегда считается самое последнее желание - оно и называется "стародавнее, новое", - другие, возникающие в процессе его выполнения списываются на производственные издержки. Я призывал нечистого духа и молил о беспамятстве, быть бы мне ничего не ведающим, бессмысленным, подобным ветру, забвенным, но притом выразительным, как тысяча ульев пасеки, и чтоб сам дух нечистый был при мне младшенькой сестрой - радовал око мое формами скромной девицы, подносил чайку в постель, трубочку опиума разжигал угольком, помогал добраться с пирушки да подогревал водицу, а затем разделял приятные тяготы купания, обогревал, производил неразменный рублишечко для меня, проверял, не прохудилась ли крыша, рассматривал варианты манипуляции погодой. Но, о душе мой нечистый, если я вмерз в этот сон, влип в него до самых корней моего ногтя, а теперь узнал правду, то что из этого правда?

 

См. тж. Похищенный заживо

и Утро в пещере

и Открытия Густава Росса

и Морок

Разделы сайта

Гиппология

Новое

Поиск по сайту

Экваэлита, 2010-2018