La Puerta

история ямщика

La PuertaВынырнувшая из чахлого перелеска тройка без лошадей со зловещим скрипом тащилась по неширокой заснеженной долине. Едва виднелась извилистая колея под зализами метели, которая поддувала с тихим упоением. Стерлись границы между ночью и утром, а полдень был похож на вечер, когда исчезают длинные тени в лазейках сумеречного берега. Солнце же описывало круги над всякой живой тварью, но, как бы ни повернулась та и как бы ни вывернула шейку, заглядывая под себя, не разглядела бы тени, даже размытой.

На санях безмолвно возлежала девица, которую Иван Горилыч подобрал по дороге. Казалось, что она вовсе и не дышала в своем узком, застегнутом на все блестящие пуговки черном тулупе до пят.

А по долине уже раздобривалась весенняя ранняя сушь и из ниоткуда возымевался солярный прогрев, так что хотелось бы сидеть, сидеть и быть живым на этой деревянной скамье, обозревая композицию несменяющихся картин. Так ладно и так чудесно золотилось застылое потепление в мозгу у Ивана Горилыча, что сами собой бледные губы его из-под перекрученных да немного пребывающих в беспорядке былинных усов вышептывали одни и те же слова, но язык этих слов был чужим.

Голова у Ивана Горилыча вспотела и он снял шапку. Потом вспотели ноги, отяжелели в высоких сапогах, и он подумал, что, если стянуть их - можно-ли при барышне? Прилично-ли?

Пока он размышлял об этом, не смея остановиться на приемлемом для всех сторон варианте дальнейших действий, сани свернули в лес, где было значительно прохладней. В лесу заметны были следы человека, а подчас появлялся и он сам - в желтой каске с пилою в руке шатался между деревьями, подолгу застывал подле пней, считая кольца на них, а когда сбивался, то не выходил из себя, а спокойно начинал считать заново. Возможно, что фигурок этих было не меньше дюжины, но столь походили они одна на другую, что действовали едва ли не синхронно, попадая в неведомый такт, будто действовавшие заодно, но при этом никогда не появлявшиеся одновременно в одном и том-же месте сыновья одной семьи владыки лесных угодий.

Когда впереди грянул гром, Иван Горилыча чуть не хватил удар. Он остановил сани и, покосившись на девицу, которая думала о чем-то своем, словно события, водоворот которых стремительно затягивал путешественников, нисколько ее не касались, сделал несколько шагов к громовому дереву. Он обошел вокруг ствола и кончиками пальцев притронулся к тонкой и кривой ветке. Та легко подавалась, была холодной на ощупь, как ножка гриба, и позволяла ощутить под своей пористой кожей пульсацию тока. Дерево ветвилось прелюбопытнейшим образом с двух сторон, как будто светящийся ствол его висел в воздухе, крона же зеркально отражалась сверху и снизу. В то время как верхние сучья шевелились, рыская по ветру, нижние искали и находили почву, в тугие внутренности которой заползали беззвучно. Иван Горилыч догадался, что на глазах у него осуществляется таинство рождения грибницы от сочетания влажного грома с земляной сухостью.

"Мой батюшка, человек высочайшей прозорливости, каким, впрочем, был он лишь в мечтаниях, имевших над ним власть, Горила Матвеич держал меня в клетке, бросая туда по четвергам гнилую кость птицы, по понедельникам же брызгая прогорклой сметаною, и он учил меня, растопыривая пятерню свою, тому, что, разойдясь единожды, уж никогда отселе не сойдутся дороженьки, но вот передо мной древо громовое и у него две листвы - одна верхняя, другая нижняя."

В волнении дивился Иван Горилыч помыслам своим, разделяясь между правдой и фантазией скоротечной.

Очевидно, что энергия грома, обретя плотность мелодичного дерева, стабилизировалась и не спешила отступать с пути. Тут Иван Горилыч припомнил таинственных лесорубов, которые со всей определенностью понимали, с чем имеют дело. Пила одного такого лесоруба пришлась бы здесь к месту, но, сколько ямщик ни вглядывался в по-весеннему непритязательную пестроту леса, он нигде не мог заприметить спасительной желтой каски. Он не мог позволить себе спасовать перед преградою, как поступил бы, не будь с ним попутчицы, за которую чувствовал себя в ответе, и вскочил обратно на передок саней, принялся разворачиваться, ругаясь вполголоса на оглобли, что цеплялись за колючие клешни жесткого кустарника.

Опыт подсказывал ему, что по мере продвижения на свет лес расступится, но этого не происходило, а напротив, деревья местами плотнее жались друг к другу, а если и попадалось относительно светлое место, то зрелище редких реликтовых стволов, возносившихся и тонувших в противоестественной высоте, навевало тревогу и заставляло искать зарослей, которые исхлестали бы лицо прутьями, тем самым избавляя от наваждения.

Вдобавок откуда ни возьмись на дороге появились лошади - преимущественно черные, они прыгали через колею и тотчас исчезали, повадками напоминая не то оленей, не то волков. Бегали они по кругу молча и топот копыт был слышен, а ямщик наш вдруг ушел в себя, потому как понял, что никогда доселе не видел существ столь проворных и быстрых.

Тут Иван Горилыч уловил движение за своей спиной и ему показалось, что попутчица желает что-то сказать. Он остановил сани, которые, следуя его умелым указаниям, послушно уткнулись оглоблями в стылый мох, и наклонился над девушкой.

-La puerta. - Услышал он. Та почти беззвучно шевелила губами, повторив это несколько раз, а затем подняла слабенькую руку и указала вперед по направлению оглоблей.

"Населенный пункт, из которого эта девушка родом, является испанской деревней La Puerta и лежит прямо по курсу." - Мысленно перевел Иван Горилыч и с отеческой симпатией пожал руку.

Деревня была непохожей на то, что обычно ожидают увидеть, выезжая на просвет из густеющих лесов средней полосы. Поселок был обнесен стеною, которая, однако, столь естественно вписывалась в колорит, что не оставляла впечатления сплошной преграды, представляясь скорее последовательностью живописных каменных многогранников и оставляя путника наедине с догадками о том, что за сила расшвыряла по роще острые, как казалось, осколки скал. Свободное пространство между элементами стен намекало на то, что вся эта композиция была призвана играть какую-то другую, нежели фортификационную, роль и ничуть не походила на лабиринт, но по мере приближения часть каменных многогранников чудесным образом превращалась в жилые постройки, после чего уже нельзя было сказать с уверенностью, где заканчивается ограда, а где начинается сама деревня.

Странным, по мнению Ивана Горилыча, было еще и то, что в деревне не было жителей или они вели образ жизни столь скрытный, что, подобно плоским стенам, превращавшимся в объемные хоромы, казались приезжему чем-то совсем другим - теми деревьями или обычными тенями, на которые не обращаешь внимания, пока не подойдешь ближе и не поймешь, что живет эта тень сама по себе и из себя же образовывает то, что должно было ее отбрасывать или, в зависимости от расположения солнца, не отбрасывать вовсе.

Лихо петляя по улочкам среди правильных и неправильных многогранников, сани летели к центру поселка, а когда оказались на широкой открытой площади, девушка снова произнесла те очаровательные своей мелодичностью слова, и голос ее теперь окреп.

-La puerta. - Иван Горилыч обернулся и проследил за взглядом пассажирки, после чего ударил по оглоблям, заставив сани резко изменить направление. Осуществив рискованный маневр, тройка без лошадей успешно припарковалась на безопасной дистанции - метрах в трех от края провала земной коры. В сечении провал представлял треугольник. Теперь, когда сани не двигались, ямщик разглядел жителей деревни, которые под видом теней, особенно хорошо различимых на светлом фоне мостовой вокруг провала, прогуливались, обходя шахту с весьма уверенной неспешностью.

Несмотря на то, что голос девушки окреп, она не спешила покидать саней и Иван Горилыч, оценив расстояние до края провала, решил взять ее на руки. При всей стройности фигурки, она оказалась еще более невесомой и ямщику почудилось на миг, что сама девица выскользнула из нагретого солнцем тулупчика, оставив в нем лишь пустую оболочку, что обладала великолепной памятью формы. Каблуки ее сапог, ударяясь друг о друга, глухо стучали.

На первой площадке Ивану Горилычу пришлось остановиться, чтобы перевести дух, как будто и не спускался он по узкой лестнице с невысокими ступенями, а взбирался на кручу, как тот человек, за которым по пятам следуют исчадия кошмарных снов. Тут в полумраке стоял пластмассовый стул из тех, которые за два-три сезона выцветают под открытым небом. Ямщик попытался усадить попутчицу, но та заупрямилась и не хотела гнуться - лежала на стуле бревном, намертво вцепившись когтями в плечо и глядя в глаза Ивану Горилычу, тем самым не то смущая его, не то удивляя, ибо никак не ожидал он встретить столько силы, столько сопротивления в этом хрупком создании.

Он непроизвольно подался назад, рассчитывая высвободиться, и тут девушка сделала то, за что он так и не смог ее в последующие микросекунды, пока во всем не разобрался, простить. Пружинисто изогнувшись, она разжала кулак, отпуская ворот, и энергично ударила Ивана Горилыча носком сапога в грудь, отчего дыхание у несчастного перехватило, а в очах потемнело - так и сделал он машинально шаг назад, отпрянул и, зацепившись за низенькие перильца, стал всем телом заваливаться. Он видел свои руки, но понимал, что не успеет ухватиться, а если и успеет, то девушка, неотрывно наблюдавшая за его неумелыми акробатическими трюками, подтолкнет - и будет толкать, пока не довершит дела своего. Еще заметил он, что ниже этой площадки вовсе не было лестницы, а значит яма, в которую он принес пассажирку, была концом пути.

"La puerta... Что же это за слово такое?" - Промелькнуло в его сознании и в следующий миг он почувствовал, что проваливается. И тогда он кое-что вспомнил, как будто перед ним открылась под пленкою на странице альбома черно-белая фотокарточка, о которой знал он, что сам когда-то ее напечатал, а дело было так: ребенком нашел он на дороге беспилотный летательный аппарат-разведчик, из коего вынул кассету с фотобумагой. Бумага же в нашей стране была страшным дефицитом и вот юный фотолюбитель пошинковал тот рулон, но на карточках с того дня проглядывали карты местности и их можно было видеть сквозь лица, сквозь дома и деревья, даже сквозь горы и небеса.

Итак, предстала перед затемняющимся в глубинах тоннеля Иваном Горилычем вся долгая предыстория, и если бы он захотел, то мог бы теперь от души посмеяться над собственной искренностью, с которой ехал он на тройке, принимая этот путь из ниоткуда, дорогу, не имевшую начала, за чистую монету. Он вспомнил о том, как провел последние триста пятьдесят лет - в поиске, в душном смятении между объектами, имен которых не мог вспомнить. Когда он умер, то из последних сил, уже выйдя из тела и понесясь в витиеватых потоках, отверг участь утлого корабля, направил свой взор ввысь, желая достичь мрака, и полетел наверх - оказался один среди звезд, временами пугаясь сверкающей бездны, но в другое время радуясь тому, что перед собой видит цветущие соцветия вселенных. Он продолжал лететь, стиснув зубы и сложив руки на груди, пока не достиг темных хлябей, густых и влажных, в которых горячие слои сменялись мертвенно холодными, а те сменялись огнем весьма жгучим.

За все время своего странствия он не произнес ни слова, и мысль его никогда не всколыхнулась, но чувство работало лихорадочно, как мотор, и оно подсказывало ему - подсказка была безмолвной, незримой, как горошина под ворохом перин, но со временем никуда не исчезала. Чувство подсказывало ему вспомнить, но ни намеком, ни художественной метафорой не поясняло, о чем. На триста пятьдесят первом году Иван Горилыч к величайшему своему удивлению, которого он, впрочем, так и не испытал вплоть до низвержения в яму, вспомнил и ему оставалось бы только посмеяться над собственной забывчивостью, ведь это слово должен был он повторять ежеминутно, только умерев и выйдя в открытый космос: "la puerta" - звучащее как топоним многообещающее имя.

"Не бойся пустоты, Иван Горилыч, ибо ты будешь с Нами. Мы придем за тобой и имя мое будет тебе билетом в землю блаженных. Я буду первой среди сестер, кто поднесет тебе нектар уст и введет в суть бездны. Запомни же наизусть и тверди, когда найдешь себя в пустоте между звездами, ибо из пламени нейтронных звезд, из засоса черной дыры и из неопределенных кусков мозаики извлечет, вызволит тебя сила, не оставляющая своих защитников. Но прежде вознесись, оставь надежду и уйди в пустыню, которую отсюда не разглядит и звездочет, прильнувший к линзе в поисках основ того небесного молочного пути." - La Puerta стояла в узкой черной шубке и под сапожками у нее плавился графит. Иван Горилыч привел в действие взрывное устройство, с восхищением взирая на ореол святости, который чудным кисейным взрывом окружил чаровницу, в руках которой успели, перед тем, как опустился занавес кромешного безумия, наметиться: веер, гребень, ткацкий станок и ножницы.

Как и предсказывали ему, оплавились оковы всех сторон света, безмолвной стала душа, зыбкой и легкой, как португальский кораблик, высушенный на каменном берегу полуденным солнцем, и потянуло в водоворот - манили его зрелища разрушений, которые учудил он, покуда уносил с собой самого себя, тянулись скелетированные руки мертвецов, и не было ни в чем небесного спокойствия, только тревога. И теплый ветер сквозил, зовя ползать по земле да слизывать с нее то, что плохо положили, но Иван Горилыч поднялся выше облаков в стратосферу - он достиг лунной орбиты, потом облетел вокруг солнца и на несколько лет застыл в экзистенциальной тени, однако ветер настиг его и там, вынудив отчалить, чтобы поискать пустыни у далеких звезд. В пути своем он согревался потоками излучения сверхновых, которые появятся на земном небосводе спустя пятьдесят-шестьдесят миллиардов лет, пролетал сквозь них с превышением допустимой скорости мысли, надеясь на то, что однажды за очередным скоплением мертвой сияющей пыли в поле зрения объявятся признаки пустоты.

А затем признаки пустоты объявились - беззвездная ночь окружила летящего мятежника и он уже не видел ни верха, ни низа, ни направления, как не ощущал и вибрации зовущих ветров. Но и в беззвездной ночи не было конца, ведь по-существу нет границы для ускользания души, которой в таком случае рано или поздно придется сделать невольный выбор между счастливым билетом и вечностью.

Это и было последним воспоминанием ямщика, упавшего в воплощенную бездну, которая одета в бездну и под именем La Puerta неизвестна искателям пути.

 

См. тж. Русская Тройка Мертвых

и Летучий Русский Корабль

и Ктеис для Хирин - учение о La Puerta на страницах преданий Донны Анны

Разделы сайта

Гиппология

Новое

Поиск по сайту

Экваэлита, 2010-2018