Маребито

Эссе о существе кошмара и пути культурного героя

Маребито - Отрицание яви Сцена в начале кинофильма Ju-On, демонстрирующая кошачий вопль, который глаголет устами ребенка, представляет собой знаковый момент в плане стратегии развития безраздельного кошмара, подавляющего своей интенсивностью и резонно предлагающего считать пространство собственного художественного воплощения одним из немногих фундаментальных шедевров мирового кинематографа.

Водоворот кошмара в х/ф Ju-On

Неизгладимый след, который оставляют первые работы (Ju-On и Ju-On 2, 2000) японского режиссера Такаcи Cимидзу (Takashi Shimizu), наряду с кажущейся деградацией дискурса в его же поздних работах (ср. Лабиринт страха 3D, 2009), не может рассматриваться в отрыве от парадигмы культурного героя, в архаическом мире репрезентируемой фигурой шамана, но в наши дни находящей олицетворение в персонах поэтов и художников, среди всех современных людей стоящих наиболее близко не столько к порогу помрачения, сколько к лицезрению и слышанию чарующих сущностных благоуханий, составляющих субстанцию передаваемого изустно Традиционного Знания.

Маребито - Посиделки в лабиринтах промежуточного мира Путь культурного героя - это дорога, которая исчезает в туманных топях, тонет в водоемах, петляет между Хребтами Безумия, упираясь в порог, преодолеть который - означает полностью расстаться с актуальным или "посюсторонним" статусом антропной формы. Если традиционное общество обладает всей полнотою инициатической методологии, регламентирующей этапы как налаживания коммуникации с демоническими сущностями или духами предков, так и продвижения к порогу, а в перспективе - поливариантного продвижения в покрытом сумерками запорожье, которое намечается общими чертами сакральной топологии, - то в обществе контринициатических стандартов судьба поэта и художника весьма трагична - и это на свой извращенный манер высоко оценивается культурой, ставящей во главу угла фиктивный драматизм экзистенции человека.

Маребито - Хребты Безумия Ступающий на опасный путь путник доверяется воле случая, но если бы все зависело лишь от веры в благоволение высших сил, то путешествие выглядело бы прогулкою среди цветов и бабочек. Факт состоит в том, что общество контринициатического договора ставит своей задачей всесторонне препятствовать любым инициатическим начинаниям, как только те становятся достаточно оформленными, чтобы воссоздавать тонкий намек на собственную перспективность и чреватость успешным продолжением.

Преодоление инициатических испытаний, таким образом, становится воедино связанным с известным конформизмом и готовностью к согласованному действию в рамках актуального общественного договора. Поэт и художник, предпринимающий погружение в пучины шаманской болезни и с успехом обретающий статус возвращенца, с неизбежностью должен становиться добровольным помощником современной культуры - ее культурным героем, как это происходит в случае таких значительных персонажей как И. В. фон Гете и Такаси Симидзу, который описывает инициатический паттерн в ключевом для понимания его творчества х/ф "Маребито" (2004).

"Современные люди это деградировавшие существа. В противоположность им, древние существа могли распознавать, когда в мире появляется странный посетитель, маребито." (из размышлений героя кинофильма)

Японское слово "маребито" дословно переводится как "странное существо из иного мира", что в шаманическом дискурсе может обозначать как чужака, пришельца, так и шамана, которому делегируются полномочия этого существа, непосредственным образом имеющего статус инициатического партнера.

По-индоевропейски слово "маребито" означает "существо кошмара": mare-bito.

Маребито - Человек с видеокамерой Героем кинокартины является человек с видеокамерой, последовательно документирующий собственную экзистенцию, соизмеряющуюся с пространством между видоискателем и объективом. Надо заметить, что взгляд через видоискатель сам по себе представляет особую точку зрения на обыденный мир, это взгляд постороннего, отделенного существа. На житейском уровне ныне распространены психологические теории, повествующие о непорядке или глубинной порче, изъявляемой тем, кто предпочитает ограждать себя от мира объективом. Как будто в том, чтобы плыть по миру утлой беззащитной лодкой, есть что-то хорошее и глубинно неиспорченное. Впрочем, пугает в объективе не сам факт отделенности - вспомним, что общественное мнение достаточно тепло относится к блокированию аудиоряда, достигаемому при помощи портативных наушников; - речь стоит вести об опасности, исходящей от пристального и пристрастного наблюдателя.

Просматривая отснятый материал, герой картины останавливается на сценке в метро: мужчина, находящийся в состоянии сковывающего ужаса, выкалывает себе глаз, пытаясь избежать некоей открывшейся ему пугающей правды. Дорога героя еще пересечется с путем этого мужчины, который окажется психопомпом, но сейчас он пытается выяснить, что же того так напугало. С этой целью герой предпринимает поход в токийскую подземку, где наконец обнаруживает проход в промежуточный мир и спускается по лестнице. После путешествия по лабиринтам, где появляется уже знакомый психопомп, герой достигает порога Хребтов Безумия. На этом пороге он встречает существо из иного мира - безмолвную нагую девицу, которую без колебаний приглашает пожить у себя. На этом этапе герой картины еще не готов к тому, чтобы поселиться у Хребтов Безумия - возвращение в свой мир представляется неизбежным.

Маребито - Существо на цепи По мере знакомства с удивительным существом, герой начинает открывать для себя новые грани окружающей реальности, которая оказывается населенной детьми подземелий - созданиями промежуточных миров.

Герой "Маребито" оказывается зажатым в тисках между двумя фронтами: с одной стороны надвигается беснующееся ополчение объективной реальности, с другой восстают из подземелий зловещие деро (detrimental robots), предъявляющие свои права на существо, нашедшее приют в доме у человека с видеокамерой. Между тем, герой находит, кажется, оптимальный вариант взаимовыгодного сотрудничества с загадочным существом: он кормит его кровью, которую трудолюбиво откачивает из умерщвленных человеческих существ.

Цивилизация контринициатического общественного договора не дремлет: вокруг героя сгущаются тучи заговора социокультурной среды, податливо реагирующей на требования властеблюстителей мира сего. Всякий метафизический шаг по инициатической лестнице, предпринимаемый героем, сопровождается актами трансформации профанной реальности, а сам герой, как кажется, находится под пристальным наблюдением: какова будет его реакция, насколько уверен он в доминации сакрального над профанным, не сочтет ли он за правду поспешно сформированную канву житейских выдумок, которые могли быть с успехом позаимствованы из хроник желтой прессы?

Маребито - Счастливая уния Так называемая объективная реальность старательно передразнивает демонические откровения, но герой не дает себя обмануть: "я держал собственную дочь на цепи, как будто она была диким животным," - говорит он себе с деланным драматизмом, подыгрывая среде, но под поверхностью этого безобидного обмана царит максимальное напряжение - будучи скрытым, оно внимательно ожидает знака, который отворяет врата и указует путь вниз - к окончательному воссоединению с существом кошмаров.

В конце этой дороги героя ожидает триумф: отвергнув подачки общества спектакля и потребления, он отрицает не только данный от рождения статус своей человеческой природы, но и оглашаемость незапятнанного знания, откусывает себе язык, чтобы принести его в жертву превосходному гиноморфу, вместе с которым возвращается в зловещие лабиринты городской подземки, снисходит по лестнице творения, пересекает преддверия промежуточных миров и наконец поселяется, разделяя небытийный престол с возвышающейся демоницей, на пороге Хребтов Безумия, где лицо его каменеет выражением мистического ужаса: выражением того, кто увидел и понял.

Маребито - Печать кошмара Так увидевший и понявший сущность кошмара становится дважды рожденным, ему больше не нужно умирать: экзистенциальное пространство, перспективы которого открыты ему, - это вечность, бесконечно далекая от суеты. Познавший безумие становится культурным героем, опору свою нашедшим в пороговых, безвидных областях универсума - на земле блаженных, где коротаются столетия за долгими лобзаниями уст, вкушающих и дающих нектар незапятнанного знания. Все знания мира открыты культурному герою: для получения слова ему достаточно захотеть его произнести. Путь по кругу среди концентрированного кошмара трансформируется в движение по спирали превосходной меры, и потому культурный герой с брахманической уверенностью, со спокойствием останавливается на деталях картины, некогда поманившей его к себе. Отныне он - лишь конспектор, участвующий в созидании всемирного храма универсальной хрестоматии. Неразумно было бы ожидать повторения юношеских безумств, редупликации непосредственно явленного кошмара, ибо сущность культурного героя неотделима от природы холодного, отчасти расчетливого пламени, подчиненного управляющей воле и обузданного рамками горнила - огненного алтаря, при оценке которого на язык напрашиваются сравнения с добела раскаленным тавром - печатью, предназначение которой в том, чтобы оставить точный импринт на роскошных тканях космического платья.

 

См. тж. Мары и Эльфы

и Блаженны умершие в колыбели