Утро в пещере

рассказ

Стук двери разорвался в моем сне и тот слетел, как воздушная оболочка с планеты, имевшей неосторожность замешкаться близ ставшей сверхновой звезды. Я проснулся и понял, что ничего не меняется - все, как обычно, как и должно быть. Пещера понемногу наполнялась утренним светом, а звери ворочались во сне - может и не спали, как знать, но я спросил себя, не слишком ли много они спят. Сказать по совести, это всегда занимало меня: то, что звери по моим меркам спят довольно долго, а если среди ночи поднимаются, чтобы полакать крови и поиграть в кости, то спустя минуту могут опять захрапеть.

Вы заметите, что в пещерах не бывает дверей, но я вам отвечу, что еще как бывает. Давайте закончим с этим надоевшим спором.

Я нашел ржавый чайник и покрутил его в руках: пожалуй, в нем и на кофейную чашку не наберется воды, да и та давно высохла или вытекла. Залудить чайник по нынешним временам стоит слишком дорого и мастеров не сыскать. Придется обойтись водой из источника - сырой.

И вот тут я вспомнил, отчего пробуждение показалось мне на один лишь миг не совсем обычным. Этим утром не было боли, то есть совсем не было. Не поймите меня неправильно, я не претендую на какую-то особую изысканность либо метафоричность в переживаниях, а твержу о самой обычной боли в желудке, одолевавшей меня с тех самых пор, как неделю или около того тому назад мне довелось набить пузо не первой свежести рыбьей икрой. Ох и тошнило меня тогда, ох и болезненным сделался цвет моего лица.

-Само пройдет. - Заверяли меня и я до самого последнего вечера подозревал в этом какой-то обман, как будто от тяжело больного скрывали серьезность положения. Стало быть, я ошибался, а мои врачи были искренни. Я виноват в том, что заподозрил их в обмане.

Звери - прекрасные мастера лечения, целители на все руки. Если даже вы заболеете не по хорошему - всерьез, то просто не тяните резину и дайте им себя обследовать. Что лишнее в вас они вынут, чего не достает - вставят, а остальное оставят, как было.

Боюсь, я уже никогда не смогу с той непосредственной жадностью утолять голод икрой - она просто не будет принята чрезмерно мнительным организмом.

Сейчас бы я выдержал чашку-другую крепкого чая, но раз уж вы настаиваете, то продолжу без него. Стаканов в пещере, кстати, тоже нет. Зато есть ведро - такое же видавшее виды, как чайник. И мне кажется, что кто-то занимался этими вещами - не случайно, а с какой-то поистине дьявольской избирательностью их собирал, покуда сам не канул в безвестности. Надо отдать должное находчивости этого безымянного энтузиаста: пожалуй, он сумел собрать коллекцию всех оставшихся на Земле чайников и ведер (в числе двух).

Я порой спрашиваю себя, останавливаясь среди дня, что я здесь делаю - и с любопытством озираюсь. Недельное недомогание отвлекло от этих размышлений, а утром после стука двери я почувствовал себя здоровым и поначалу предпочел сполна вкусить этого блаженного ощущения пустоты, освобожденности от тревог и надежд. Может это и легкомысленно, но часы до обеда я провел в бездельи, развалившись в проеме стены над водопадом, откуда, как обычно, можно было следить за пасущимся скотом или разглядывать скалу напротив. По скале ползли тени, а далеко в низине спокойные, похожие на валуны, гориллы щипали траву.

Пастбище было разделено на четыре части и, когда гориллы вместе с мирными орангутангами объедали верхушки цветов, звери заставляли их переходить на новое место. Раньше плато было обыкновенным лугом, пока Зоон, вместе с сыном своим Жаоном и дочерью Звонеттой облюбовавший данные угодья, не купил на рынке выводок обезьянок. Необычная предприимчивость имела объяснение вполне тривиальное: Звонетта, пристрастившаяся к перебродившему горильему молоку, которое ради нее приходилось импортировать из стран дальнего зарубежья, ударила по семейному бюджету и несчастному отцу ничего иного не оставалось, кроме как завести свое стадо.

В предполуденной неге я видел темный блеск чешуи веселой Звонетты. Девочка, как обычно, воспользовавшись отсутствием отца, забралась в загон ко скоту и пыталась "разговаривать" с обезьянами, учить их быстроте, скорости и реакции. Пережевывавшие траву гориллы встречали поучения молодой девушки с той специфической улыбкой, в которой застенчивость сочеталась с открытостью. Три или четыре обезьяны отошли к краю выгона и, движимые каким-то негласным стадным единением, дружно обкусывали ветки сухого дерева, недавно брошенного там Зооном.

Сумев в другой стороне заинтересовать самку обезьяны фонариком... на самом деле, конечно, речь шла об иллюзии - искусно собранном в слоях третьего века солнечным светом зверыня играла, перебирая его в когтях перед носом, Звонетта вцепилась скотине в бок, выдвинула челюсти и принялась сосать полюбившееся молоко, не взирая на протесты смущенной гориллы-матки.

Самец - почему-то на его роль вызвался орангутанг (другие горильчане делали вид, что происходящее их не касается) - держался на почтительном расстоянии, откуда потихоньку оглашал округу осторожным угуканьем под аккомпанемент глухого стука кулаками о надутую грудь. Вразвалочку орангутанг двигался вокруг смущенной самки. Бедная обезьянка, вся красная от стыда, неловко елозила пальчиками по шейным пластинам Звонетты, сотрясавшейся от наслаждения питательным молоком.

Я никогда не видел, чтобы обезьяны потели - в отличие от той же Звонетты, которая регулярно выделяла клейкую субстанцию с приятным запахом, покрываясь ею, как золотистым налетом. От этой летучей пленки, игравшей видную роль в терморегуляции, пластины экзоскелета Звонетты приобретали вид небрежно полированной бронзы, сквозь флер которой отсвечивала эбонитовая чернота. Я подумал, что теория эволюции не выдерживает никакой критики, если относит меня как примата к отряду орангутангов, закрывая глаза на куда более отчетливую близость к семейству зверынь - потея, я всякий раз ощущал родство и тяготение к Звонетте.

Позавчера девушка убила маленькую обезьянку - годовалого горилленыша, не со зла, конечно, а может и со зла, но выглядело все как случайность - естественное взаимодействие отталкивающих сил в живой и неживой природе. Как только утром Звонетта пристроилась к вымени, детеныш прискакал откуда-то с водопоя и принялся теребить девушку за бедренные жгутики, в отчет на что та непроизвольно проколола горилленыша жалом. Хвост беззвучно вошел в середину брюха маленькой обезьяны и вышел в области холки. Звонетта на секунду отвлеклась от сосков побледневшей, но не посмевшей вступиться за отпрыска гориллы, слегка отодвинула тельце лапой, чтобы то не мешалось, и вернулась к сытной трапезе.

"Значит существует в мире справедливость." - Сказал я себе в то утро, намекая на давнюю нелюбовь, которую питал к злобной недоразвитой горилле. Та имела прескверный характер и для всех нас было лучше от нее избавиться.

У реки - это было еще до того, как я злоупотребил икрой - мелкая горилла норовила стащить улов и, стоило ее шугануть, поднимала оглушительный вой, видом своим изображая побитую обезьяну. Сбегавшиеся на шум гориллы и орангутанги, привыкшие уже к этому делу и набравшиеся храбрости, теснили меня к воде и пару раз я был вынужден перебраться на другую сторону, где выходил из-под юрисдикции пастбища. Скот не решался продолжать преследования, но визг разбушевавшегося детеныша не прекращался еще в течении нескольких минут.

Если вам еще недостаточно доказательств тому, что от молодняка одни неприятности, то как вы посмотрите вот на такой аргумент: еще раньше случилось мне встретить гориллу в розарии. Как это могло случиться? Просто невеликовозрастному детенышу куда проще, чем зрелой особи, перейти грань дозволенного, в буквальном смысле проникнуть сквозь щель в изгороди и покинуть загон, чтобы опрометью броситься творить беззаконие. Розы и другие цветы из числа бережно культивируемых в розарии - созданья по своему хрупкие и они легко могут быть испорчены гориллой даже такого небольшого размера. Или, если она не доберется до розария, например, передумает по дороге к нему и развернется, то не отыщет той лазейки, через которую вышла, и снова поднимет крик - взрослые гориллы встревоженно загудят, столпятся напротив разбушевавшегося по ту сторону проволоки малыша, но никто, конечно же, не сможет предложить действенных вариантов спасения. Тогда напряжение будет нарастать - до тех пор, пока шум в загоне не достигнет ушей Зоона. Короче говоря, если вам предлагают купить взрослую гориллу, то ни в коем случае не внимайте речам хитрого продавца, твердо решившего всучить в довесок пару голов приплода.

Было дело - под влиянием минутного настроения я вызвался спасти вырвавшегося из загона малыша гориллы и, никого о своей миссии не поставив в известность, прямиком направился к источнику криков. Взяв обезьяну на руки, я тотчас пожалел об этом - мелкий человеконенавистник немедленно укусил меня, а затем истошно заорал, моля о спасении. Он поставил меня в неудобное положение и, видит бог, я хотел схватить его за ногу, размахнуться и треснуть о дерево - так и случилось бы, не подоспей Звонетта. Девушка настаивала на бережном отношении к скоту, в том числе к поголовью молодняка: дело в том, что при помощи маленькой гориллы ей неким образом удавалось заставить матку давать еще больше молока, например, когда то кончалось и измочаленная самка валилась с ног от усталости, ее можно было раздразнить посредством демонстрации малюток.

Когда молодняка не стало (второго детеныша съели подруги Звонетты), я обратился к Зоону с предложением избавиться от нескольких горилл, исполняющих чисто декоративную роль, и купить вторую способную к лактации самку.

-Сейчас я не готов к этому. - Зоон с достоинством отверг мои доводы и дипломатично объяснил, что мирно пасущиеся животные в их культуре играют достаточно важную роль, чтобы пренебрегать прямой выгодой.

-Тебе придется найти другой выход из ситуации. - Сказал я Звонетте чуть позже, когда она, сгорая от нетерпения, спрыгнула с дерева, где отдыхала в полдень. Ей не хотелось говорить с отцом о делах и она уговорила меня выступить посредником. Я сообщил ей печальное известие и развел руками, не зная, как утешить, но она махнула хвостом.

-Я знаю, что ты считаешь меня безутешной, но все это время я искала способ решить проблему. - Загадочно закатив глаза, молвила девушка. - Мне удалось узнать, что лактационные способности животных напрямую зависят от стимуляции молочных желез.

Она полувопросительно посмотрела на меня... Надо сказать, что сородичи Звонетты охотно советуются со мной: посоветуются, а сами смотрят - во взгляде их сочетается вопрос и то терпение, с каким взирают, когда в общем-то не ждут мгновенной реакции.

Итак, Звонетта с вопросом посмотрела на меня. Я кивнул.

-Ну так вот, я смастерила такие зажимы...

Она покопалась в сумочке и вынула приспособление, отдаленно напоминавшее бельевую прищепку.

-Очень хорошо. Молодец, Звонетта, ты настоящая художница... - Я похвалил ее рукоделье.

-Спасибо. Полагаю, что зажимы нужно разместить на сосках животного, когда то откажется давать мне молоко.

В ее глазах снова возник вопрос. Я начал глубоко вдумчивым тоном:

-Справедливое предположение. Но знаешь ли ты, что женскую особь можно простимулировать несколькими способами?

-Какими?

-Сейчас расскажу, Звонетта. Устраивайся поудобнее и слушай. Во-первых, женская физиология очень любит генитальную стимуляцию. Тут я не смогу ничем помочь, потому что, как ты и сама знаешь, мой язык не высовывается изо рта дальше пяти сантиметров, а детородный орган в этом деликатном деле никак не использовать в виду генетической несовместимости.

Звонетта серьезно кивнула и высунула язык. Быстро лизнула меня в глаз, потом молниеносно описала раздвоенным кончиком дугу над своей головой. И еще раз кивнула.

-Во-вторых, - продолжал я, - самка гориллы любит, когда ее бьют по вымени, но и не только - по животу, по голове, по всему, что движется. Установить зажим и провернуть его - это только полдела, понимаешь?

-Кажется, я очень точно поняла, о чем ты говоришь. - В ее щелкающей челюсти прозвучало то щемящее выражение внезапного прозрения, когда несколько фактов, происходящих из разных времен и ситуаций, вдруг складываются воедино.

-В третьих, если она не может, то ее можно заставить - не нажимая на физиологию, но обращаясь к чувству порядочности.

-Ой, а разве животное разбирается, что порядочно, а что нет?

-Ты задала очень важный и интересный вопрос, Звонетта. Видишь ли, все упирается в подход. Найди правильный подход и ты получишь в награду искреннее расположение. Не последнюю роль играет и воспитательная работа. Чтобы сформировать правильную реакцию на подход, потребуется выработка рефлекса. Начать можно с воды - помести животное над источником и дай ему понять, что готова снова и снова погружать головой под воду, холодно, но тактично улыбайся, как ты умеешь: страдания прекратятся не раньше, чем оно выполнит твои условия. Со временем это войдет в привычку.

После нашего разговора Звонетта перестала быть заложницей обезьян и гибель одного, затем другого детеныша, от которой она в прежние времена пришла бы в смятение, теперь оставила ее равнодушной.

Утро - прекрасная пора и после пробуждения, когда человек здоров, у него есть несколько часов на то, чтобы вжиться, привыкнуть ко дню, смириться с самой концепцией светлого времени и, потягивая любезно поданный розовоперстой Авророй коктейль сквозь соломинку затуманнености взора, вплотную подойти к ритму будня. Однако, утром лично у меня есть один нелюбимый час, в который я предпочитаю не просыпаться. Солнце проникает в пещеру сквозь восточный проем и резко, безжалостно выделяет все недостатки материи - брошенный кусочек каменного угля, оброненный лоскут кожи или небрежно накинутый на колени спящей Звонетты шелковый пояс. Окажись на пути солнечного луча хотя бы малая пылинка, он беззастенчиво укажет на нее. Затем что-то меняется - устав от пристального внимания к изъянам, свет расползается, а его поведение становится более миролюбивым, как будто он желает подчеркнуть свою близость ко всему сущему. Смягчаются тени, а игра бликов в водопаде отныне говорит: это я, старый добрый свет, простите, если кого обидел.

К полудню страшный час сурового утреннего суда вытесняется из памяти бурей дневных впечатлений. Солнце, пройдя половину неба, останавливается над водопадом. Оно греет половину моего тела. Другая половина сохраняет холодность - морозит изнутри, пикантно давит на скелет вплоть до вечерних сумерек, когда к ней снова присоединяется первая.

Насосавшаяся молока Звонетта в полдень стояла над водопадом. Хотя стояла - это слишком смело сказано. Остановилась минут на пять, чтобы понюхать цветы - гордые горные колючки приятно щекотали ее стройные ноздри, выточенные из озона, грома и черной молнии.

Потом она добралась до края площадки и сошла на ступень узкой каменной лестницы. Звук шагов, так же, как и осыпающихся кусков породы, тонул в шуме воды, поэтому все происходящее вблизи водопада казалось нарезкой сцен из немого кино.

Там, где заканчивалась лестница, начиналась дорожка - не слишком широкая, но достаточная для двоих, а может троих. В течении нескольких дневных часов, пока солнце проходило высшую точку, дорожка была ярко освещена. Она тянулась по дну глубокой расселины, на отвесных стенах которой сохранялись следы резцов или ногтей - смотря какими инструментами предпочитали пользоваться строители.

Расселина привела Звонетту на площадку для игры в двенадцать неизвестных. Там уже собрались домочадцы, любившие проводить за игрой время после обеда. Звонетта щелкнула челюстью и помахала рогами Зоону, который одобрительно присвистнул, приглашая дочь занять место у игрового пруда. В том застыла дюжина игровых фигур - двенадцать неизвестных рыб.

Несмотря на то, что Звонетте меньше всего хотелось огорчать старика, она закатила глаза: на игру у нее сейчас ну совсем нет времени.

У кого-то сегодня должно было остановиться сердце и ловким коготкам не терпелось впиться в горло души. Звонетта пройдет по улице другого мира, завернет в переулок, с пугающей целеустремленностью прошагает и, слегка обняв кандидата, с серьезным видом запустит костистую ладонь сквозь ребра - сожмет кулак и потянет на себя - точным движением утащит кусочек из-под носа у привидений. Бледные, бордовые от гнева призраки соберутся вокруг и протяжно зашипят, исторгая из беззубых ртов влажные отрывистые ругательства. Богохульники уже через минуту забудут о своем позоре и разбредутся, а Звонетта, счастливая и пригожая, отнесет добычу домой - войдет и скажет "та-да!", мотая душевный свежачок в пальцах, как околевшую длинношеюю курицу.

Восстанут сородичи со своих мест, когда она войдет в пещеру, и доложат о результатах игры. В конце концов игра в двенадцать неизвестных никуда не денется - это потеха, которая на фоне дела, важного для всей семьи, отходит на второй план. Все кивают: да, ты уж иди, Звонетта, раз намылилась, не переодеваться же тебе в последний момент только из-за того, что мы разложили фишки.

Не уверен, что в мирах, где охотятся звери - сородичи Звонетты и она сама - существуют люди. Мне не до конца ясно и то, как она попадает в них и как узнает, что тот или иной объект готов отдать душу. И не какую-нибудь, а пригодную. Выбирает цель среди органических и неорганических существ, вид которых показался бы мне, возможно, далеким от одушевленного. Как бы то ни было, я хватаю брошенную в воздух добычу и принимаюсь с жадностью, как собака, пожирать. Чувствую, как проливается волна теплоты внутри моего тела, расходится по органам и так же быстро затухает.

Я сам попал сюда в виде чуть теплой души - давно, очень давно, так что не помню, сколько раз видел с тех пор рассвет. Первым моим воспоминанием как раз и была волна теплоты. Я очнулся, трясясь с куском во рту и выгибая позвоночник. Помню, впрочем, странную мысль, на которой в ту же секунду поймал себя: "смерти нет". Я понял что-то очень важное в то мгновенье, наверное, это было связано с чувством комфорта и сытости.

Жил ли я в этой пещере с самого начала, а потом умер, но не был об этом поставлен в известность, или прибыл издалека? Мозаика предсуществованья слишком полна для того, чтобы разделить реальности, из осколков коих сложили ее продрогшие мальчики на побегушках. Знаю лишь, что во мне не было беспокойства или страха, а в душе не поселялось поспешности, суеты, с которой тот, кто секунду спустя будет мертв, цепляется за жизнь. Поутру дитя с замирающим сердцем останавливается перед новогодним деревцем, видя таинственную подарочную коробку, которую оставили спящие. Ничего, кроме любопытства, я в те мгновенья определенно не переживал. А теперь я здесь и день клонится к вечеру...

 

См. тж. Похищенный заживо

и В пасти морока

и Блаженны умершие в колыбели

и Открытия Густава Росса

Разделы сайта

Гиппология

Новое

Поиск по сайту

Экваэлита, 2010-2018