Крестьянину здесь не место

о том, кто землю портит и кто ее созидает

Русские сарафаны и кокошникиЗакончив с башмаками, Игнатий приступил к рукам - самой непростой и неоднозначной части фигуры сеятеля. Он твердо знал о том, что руки рано или поздно придется нарисовать и что они не будут в карманах, потому что сеятель в одной руке держал причудливой конструкции сеялку с зерном, в пальцах же другой Игнатий намерен был воплотить давнишнюю свою мечту.

С юных лет своих он мечтал о том, чтобы дать знак присутствия какой-то известной ему третьей силы, а фигура сеятеля как нельзя лучше подходила для этого, ведь неприлично голая стена подворья выходила на улицу в месте, где та соединялась с другой улочкой, по которой с горы съезжали пассажирские автобусы да многочисленные моторные коляски. Взгляд каждого, кто спускался с горы по этой узкой и извилистой улочке, невольно упирался в стену, на которой теперь, по решению совета общины, изображался сеятель.

Изначально Игнатий хотел придать второй руке сеятеля форму фиги - древнего знака плодородия, а может и бесплодия, знака, в русском языке по сей день называющегося "шишом" и "кукишем" в честь древних демонов, но постеснялся неодобрения. Он понимал, что второй раз сможет и не нарисовать руку, которая должна в самом первом своем нарисованном виде просуществовать несколько столетий. В конце концов Игнатий изобразил ладонь таким образом, что, с точки зрения непосвященных в его замысел, та представала неестественно изогнутой, однако, будучи определенным образом совмещенной с ладонями трех других, невидимых фигур, образовывала свастику.

Убедившись в том, что рука выглядит достаточно наивно, Игнатий приступил к написанию афоризма, заверенного в земском ведомстве:

"Пока стоит земля, да продолжатся посев и жатва"

После этого Игнатий спустился на землю и задрал голову. Не спеша набил трубку и прошел вверх по улочке, а там обернулся и, закурив, присмотрелся к фигуре на стене. Строительные леса мешали смоделировать впечатление, какое та должна была производить на участников дорожного движения. Если бы вы посмотрели на Игнатия из окна, то увидели бы, что он примеривается - отойдет немного, потом назад, а руками перед собой чертит воображаемые линии с прямыми углами.

Проделывая свои бесхитростные вычисления, добрался он по переулкам до пустого клуба - то было странное здание, некогда наполненное людьми. Портик над входом в клуб был украшен передним колесом и рулем импозантного мотоциклета. Игнатий заметил за углом справа от входа колесо от телеги с двенадцатью спицами - пересчитывая их, он нахмурился, потому что делом это оказалось отнюдь не простым - то начальная спица сместится, то тень упадет, то сам Игнатий задумается и забудет, начал он считать или нет. Отсюда была видна часть его рисунка - изогнутая рука, а самого сеятеля закрывала чужая крыша.

Завтра на собрании акционеров города Игнатию будет вынесена благодарность, а теперь, когда работа уже завершена, но еще не опустилось солнце, он хотел выехать в поле. Мусорщики из строительного ведомства сами разберут леса.

Игнатий оставил трактор на дороге и постучал каблуком по земле. Это поле он помнил свежевспаханным и ошибки быть не могло - сам его и вспахал. Сейчас земля, в которой сапогам полагалось увязать, была твердой, как камень, а выцветшая пожухлая с осени трава стелилась поверху.

"Разве в этом состоит сущность поля?" - Немного туманное, оставляющее лазейки замечание прозвучало в его ушах. Внутренний голос доносился из-за кромки косогора. Игнатий поднял голову и присмотрелся к узкой темной полосе кустарника - там наверху не было никакого движения.

"Что вы имеете в виду?" - Своим вопросом он попробовал выиграть время, а сам зашагал по склону навстречу неизвестности.

"Жатва и посев это ошибка."

"Вы хотите сказать, что крестьяне всегда ошибались?"

"Кто такие крестьяне?"

Смешанная с недоумением насмешка внутреннего голоса заставила Игнатия стиснуть зубы. Он обернулся назад и увидел оставленный на узкой дороге трактор. Шум двигателя все еще отчетливо доносился до слуха, вселяя в сердце уверенность.

Но вместе с шумом эта уверенность исчезла, когда он вступил на территорию другого мира - а именно так показалось ему по достижению кромки косогора. Не сказать, чтобы нагорье ослепило Игнатия, но оно на мгновенье лишило его всех чувств, овеяв густыми потоками... как в ледяном озере пловца, тонущего близ открытого на дне горячего источника, густыми, немного липкими потоками, гибкими, как истечения энергий солнца и земли, Игнатия ударило в глаза - течения толкали его в живот, в ноги, хватали за руки, заставляя двигаться неестественным образом, как марионетку, дотрагивались до щек, лизали чувственные мембраны нервов.

Когда зрение вернулось к нему, он смог увидеть за течениями землю - пожалуй, она была слишком насыщена цветами и запахами, перепадами температур и диапазонами звуковых частот - и Игнатий понимал, что эта земля пребывала здесь всегда, с самого начала по целине бежали эти волны, а чернолесье, что по левую руку, тайным зноем и обещаниями несбыточных прохлад извечно манило - создано было, чтобы быть таким и никогда не измениться. Но, понимая это, он видел в незыблемости лесов, полей и рек лишь картинку, которая могла быть сметена, брошена в воду, чтобы превратиться в пустой лист, быть отправленной в огонь и улететь стайкою златоперых ночных мотыльков в пустоту. И если бы картинка исчезла, то течения, пульсировавшие кристаллической решеткой и паутиною, что распространялась куда угодно - за грани возможного - течения эти не изменились бы сами и не дали Игнатию заметить, что что-то изменилось вокруг него.

В восходящих потоках стояли они, в стройных смерчах танцевали, стучали копытами, звенели коровьим колокольчиком - у каждой из них был такой. В сладострастных ушах... каждая часть их существа была сладострастной, не только уши... - в сладострастных ушах, проколотых кольцами, звенел колокольчик, отмечая такты движения, которое было неотделимо от формы. Они стояли, как черные и белые камни, неподвижно, одетые в каббалистический огонь, из которого в разрезы пустого пространства капала черная краска, в рисунке пером представлявшая неисчисляемость вариантов тепла.

Черных и белых сестер-кобылиц Игнатий видел. Их было две, когда встретил он их впервые много лет тому назад, две, чтобы, говоря о них, говорили "обе, обе" - это зачем-то было нужно тем двум пришедшим за маленьким Игнатием, потерявшимся в пшенице. Птица кружила - небесная хищница - с достоинством в высоте, а пшеница звенела и не было в ней теней, солнце-же вращалось над головой, как пламенный скорпион. И обе полудницы - черная и белая - взяли Игнатия тогда за руки. Спасли они его или погубили, отведя на опушку - это вопрос? С тех пор Игнатий сделался настоящим крестьянином - будучи ребенком, он обширностью познаний способен был удивить опытных агрономов, а все потому, что на опушке, в спасительной тени, кобылы напоили его собственным молоком - из собственных сосцов, и поведали долгую сказку про жатву, про посев и про последние колосья. Игнатий по-праву мог считать себя крестьянином, да и слово это - "крестьянин" - он, наверное, сознательно воспринял именно от полудниц.

Но теперь все было не так - не было ни пшеницы, ни опушки, ибо назвать так зев чернолесья ни у кого не поворачивался язык. А что до обеих полудниц, то теперь их было не меньше дюжины - черных и белых - не то черных, высоких, тонких... негритянок в белых платьях, не то напудренных белоснежек в черном. Лоснящиеся крупы, острые запахи зверя, какие витают в зверином логове, все это не было игрой воображения. Игнатий видел стройную кобылу, что, не спуская с него глаз, обходила слева, и он знал, что она имеет такое-же прямое отношение вон к той смуглой блондинке, как левая рука к правой или живот к коленям, а грива ее - это в действительности изгиб хрустального ручья, покоящегося в белокаменной долине.

-Так кто же такие крестьяне?

-Что значит этот вопрос? Вы хотите услышать от меня то, чему сами научили? - Вопрошал он, переводя взгляд с одной на другую.

-Игнатий, Игнатий, а ведь мы тебя обманули. - Отвечал хор небесного спокойствия.

"Зачем... и как это понимать..." - Промелькнул в его сознании вопрос, но он не высказал его вслух.

-Сорняки и мусор прячет сеятель в землю, портит луга. - Продолжали они, серьезно сверкая глазами. - Ты должен был понять это, потому что вскормлен нами, сестрами владычицы преисподней, но дошло ли до тебя?

-Кажется, до меня дошло. - Он согласно кивнул. - Пока я поднимался по склону. Я видел, что вспаханное поле превратилось в целину, а ведь ничего подобного не могло произойти без чудесного вмешательства. Мне пришлось спросить себя о том, может ли такое вмешательство осуществиться без серьезной причины. Мой ответ был скорее отрицательным.

-Хорошо, если так. На первый раз мы исправили дело рук твоих, заживили землю, но на будущее - ты больше не порти ее.

-Есть на сердце у меня большой, противоестественный грех. - Игнатий смело поднял глаза и заиграл скулою. - Я нарисовал кое-что на стене дома моего и написал про сеятеля.

-Это непростой вопрос. Это не просто твое прегрешение. - В голосе кобылиц звучала всепрощающая любезность.

-Тогда что-же?

-Игнатий, Игнатий, ты забыл написать, что земля стоит лишь до тех пор, пока мы исправляем дело рук низших или временно заблудившихся тварей. Но в остальном ты все сделал хорошо. На тебе больше нет греха.

-Может быть, стоит поправить надпись?

-Не нужно так унижаться, ведь ты наш человек. Предоставь тем, которые ниже тебя, самим стереть твой рисунок. Но на будущее запомни: не помешает посвятить несколько фресок и тем, благодаря которым возможно существование земли. Ты видел ветряные мельницы, Игнатий?

-Мельницы?

-Тебе не приходило в голову их как-нибудь украсить, нарисовать на них сарафаны, кокошники, а?

-Понимаю. Будет сделано...

-Сейчас ты пойдешь с нами к владычице преисподней, а когда вернешься на ложную землю, то еще не опустится солнце дня и двигатель трактора твоего не остынет. Приди.

Последнее слово прозвучало по-другому - в другой размерности, выбившись из хора, как прядь волос выбивается из косы. Кобыла, обходившая Игнатия, изловчилась и лягнула его в спину. Он полетел вперед, не успев совладать с руками, но понимая, что следовало бы выставить их. Липкая, горячая пустота почти бесшумно приняла его к своему сведению.

Он пробыл в гостях у кобыл, пожалуй, не меньше двухсот лет. Ах да, времени страшно не хватает... кажется, ускользает сквозь пальцы год, два, десять - сколько бы их ни было - лишь к концу срока гость начинает проявлять интерес к действительно важным вещам, к тем, которые волнуют гостеприимных сестер. Он отправляется на прием к владычице, лобзает ее копыта, облизывает губы, переплетается пальцами с ее когтями, с воодушевлением воспринимает аромат кожи и тонкость ощущающихся украшений. Ему дозволено держать пудреницу при ее макияже, открывать и закрывать ларец с хранящимися скрижалями бездны, сдувать звездную пыль с буковок изящного гримуара.

В доме пира Игнатий шепчет в горлышко бутылки:

"Прошу посвятить меня в Заговор Кобыл!"

-Разве ты еще не посвящен? - Дышат сестры в свои бокалы и поднимают ясные, затуманенные глаза. Разражаются смехом. Один за другим начинают смеяться и вышколенные слуги, сдерживаются-сдерживаются, а потом все равно прыснут, отвернутся да вытрут слезы. Потом смешинка попадает в кухарку, в дворецкого, в случайного почтальона. Сестры смеются одними глазами, но тела их дрожат, как великие колокола - все они, как и владычица, прикусывают язычки, блаженствуя от некоей беззаботной веселости, с длинных игольчатых зубок стекает яд, смешиваясь с вином. А может быть, они смеются вовсе не из-за вопроса Игнатия, а о чем-то своем? Пожалуй, что и так: о чем-то известном, начатом ранним-ранним утром, пересказанном таинственными голосами и без слов находящем живой отклик в узком кругу.

И вот Игнатий спускается по склону - по гулкому, твердому склону. Еще не зашло солнце и мерный рокот мотора долетает до слуха, как и обещали дьявольские сестры.

Он задержался на верхней кромке косогора лишь на минуту, но теперь знал о том, что в мире этом больше не будет ни посева, ни жатвы. Видит бог: всякое вспаханное поле превратится в ровную скалу, и машины, что на подворьях, обратятся макетами - одни пустотелыми, другие из папье-маше, третьи может и вовсе монолитным камнем станут; в закромах же будет пусто, пусто в амбарах, пусто-пусто везде, в зернохранилище гулко-гулко. И хоть патефон поставь в зернохранилище - хоть бордель ты в нем устрой, но ничего, ничего и никогда не будет таким, каким было прежде.

Осыпалась листва живая со слова "крестьянин" - стало оно голым и сухим и никто не знал, о чем заломленные сучья его молятся. А добывать стали пропитание из облаков, и высокие башни строили с парусами, и называлось это у людей "боронить тучи, как это делали отцы, деды и прадеды".

На следующий день Игнатия призвали на совет общины. Бледными и недовольными были лица председателя и его сотоварищей.

-Давно-ли вы, господин Игнатий, выглядывали в окно и узнавали новости из газет? Если недавно, то не означает ли ваш рисунок намеренной пощечины общественному мнению? Как иначе расценить фигуру, что вы изобразили при въезде в поселок, по-видимому, бросающую мусор на землю? Заметьте, что мы боимся даже предположить, да мы и вовсе не допускаем мысли о том, что выведенный вами персонаж мог иметь намерение что-то сделать с землей, например, предпринять несанкционированный раскоп, который, как известно, в ряде стран третьего мира ныне все еще процветает, но нас бог миловал от подобной мерзости. Мы целиком и полностью готовы закрыть глаза на то, что в ваших действиях могла присутствовать пропаганда не только противоестественных, табуированных в ряде культур, в нашей в том числе, мерзостей, но и самого образа человека, открыто заявляющего всем своим видом о том, что он бросил мусор на землю и, о боже, нарушил целостность ее покрова. Мы не допустим подобного в центре города, но с вас, учитывая ваш хороший послужной список, не взыщем, а закрасим скверну белилами на деньги простых налогоплательщиков. Вам же посоветуем от всего сердца: беритесь за ум.

Игнатию оставалось только согласиться с этим, потому как в жизни у него теперь была цель и он знал, что, покуда существуют мельницы небесные - парусники манны насущной, не покладет он кисточки своей и в деле этом, пожалуй, достигнет великого мастерства.

 

См. тж. Антиевропеец - европеец в поисках смысла

и Полудница - исследование фигуры полудницы

и Последний сноп пустоты - о жатве и посеве в призме традиции Русалий

Разделы сайта

Гиппология

Новое

Поиск по сайту

Экваэлита, 2010-2018