Поэт и свинья

утомленный ассиатическим солнцем город встречает Дикую Охоту

В русалочий венок городские жители вплели красные и желтые цветы. Старики в палисадниках и в полях, окружающих город, рвали шелковый мак. Девушки в бледных нарядах срывали в огородах цветок кабачка. Ученые мужи из государственной публичной библиотеки углублялись в отбор колючих стеблей.

-Русалки любят поколючее. - Наставлял ученых заведующий с черной, как смола, эспаньолкой.

Это может показаться удивительной похвалой природной мудрости плебея, но тот в конечном счете оказался прав: для добела раскаленных полудниц, для тенистых русалок вещи открываются совсем другой стороной, и то, что в человеческом разумении сулило бы одни неприятности, им предстает как пикантная добавка к приправе соуса калейдоскопической экзистенции.

Поэтому давайте больше венков поколючее.

-Когда в хозяйстве есть не меньше ста дворов, то и венков число должно быть больше сотни. - Городской поэт прохаживался среди работающих сограждан, декламируя заказанные градоначальником вирши. Длинная челка поэта промокла под проливным дождем. Худощавая фигура вызывала осторожное удивление, таким представлялся он далеким от дел мирских. Где же он промок, под какими дождями, если по стране нашей по всей яркое солнце нещадно жарит? Не в тех ли маячащих над горизонтом горных кущах он побывал?

Невозможно отрицать, что у поэта была своя тайна и он не спешил делиться ею с простым работягой - с простым Францем, простым Зигфридом и простой Самантою - девушкой с золотыми руками.

А ведь у Саманты он мог бы многому научиться, например, тому, как вилять бедрами. Но зачем такое поэту - это было бы противоестественно и стыдно так ходить. И стало быть прав был поэт, который настаивал на дистанцировании от простых прозаичных смертных.

Между тем, дорожные рабочие перекопали несколько улиц таким ловким образом, что движение гужевое в черте города стало невозможным. Во-первых, была перекопана каждая дорога сразу за чертой населенного пункта. Во-вторых, были деликатно воздвигнуты заграждения поперек центральных улиц, а на площадях образованы мазутные озерца, источающие столь ладное, блаженственное благоухание, с которым мог бы сравниться, пожалуй, только запах железнодорожных путей.

В мазутных озерцах, помимо того, что они плавились в лучах ассиатического светила и наводили марево на окружающие строения, был особенный резон, потому что во дни русалочьего фестиваля каждый член общины был обязан предоставить, в согласии со своими умениями, что-то подходящее и полезное для русалок. Если речь заходила о чистой, совершенно прозрачной и студеной воде, то та, будучи перенесенной из русалочьего в наш мир, становилась ничем иным, как черной болотной жижей, а мазут и был тем эквивалентом жижи, который имели в своем распоряжении городские власти.

Дорожные же рабочие, доколупав к полудню землю-матушку, устроились на пикник, расселись в траве и раскурили длинные трубки. "Мы - не чужаки в этом мире; данный город принадлежит нам так же, как декорации жилища; это - наш дом." - Читалось на их загорелых, выточенных по единому лекалу лицах.

Вот один из рабочих разжал ладонь. Ба, да это же бабочка - бабочка с опавшей пыльцою, но не мертвая. "Ты попала в этот мир, - говорили суровые глаза рабочего, - и билась, неразумно пытаясь удрать через белый свет, но ты не понимаешь, что тебя встретит лишь поверхность стены. Потерпи и я вынесу тебя."

С раннего утра носил в ладони бабочку добрый мужчина. Не разжимал кулака своего, рассчитывая на понимание со стороны товарищей. И те понимали предмет его обеспокоенности, не давили, ни разу не бросили укоризненного взгляда. Даже строгий бригадир - человек в баварских шортах, сутулый и пузатый, как орангутанг, - не принуждал этого сотрудника к работе.

"Не утруждай себя, Йозеф, отойди в сторону и приляг вон на той куче строительного мусора, сложенного с немецкой лаконичностью."

И вот с первыми ударами полуденных часиков запела чарующая птица - блажен орнитолог, который проведет с нею наедине многие часы и дни своей жизни. Ладонь рабочего разжалась и бабочка выпала - тщетно заковыляла на растопыренных крылышках по направлению к луже мазута. Припала к ладному озерцу ссохшимся хоботком и принялась жадно сосать. Мазут загудел, завибрировал и потянулся навстречу любящему сердцу. Поглотил горемычную бабочку и та избавилась от боли своей, от жажды, от неутолимого желания яркого, яркого и еще более яркого света.

На лице рабочего замерцала улыбка, но он не возгордился делами рук своих, потому что каждый в эти часы ждал большего: ежели ты спас, как тебе кажется, бабочку, то одумайся, ударь себя по щеке, исцарапай лицо ногтями, наконец - бросься в колючий кустарник. Не для услады гордыни своей трудишься ты на земле, но для дела общего: пусть растает нежнокрылая капустница на остром и длинном язычке полудницы, испивающей от студеного источника, который для нее приготовила община.

В едином порыве подались разодетые к празднеству фигуры навстречу первым ударам небесного грома. Кланяются женщины, улыбаются мужи, дети завороженно и с любопытством глядят на атмосферные явления.

-Добро пожаловать, добро пожаловать! - Поют девушки с золотыми волосами. Ведут задушевный хоровод. А вон там с горы парни в честь Русалок пустили огненное колесо - забава не шуточная.

Слышен гром и он становится отчаянно ближе - из лесов, из окрестных полей притягивается к городу, как к черной дыре, как звук к колоколу мертвых - притягивается вибрация без исхода, втягиваются потоки душ в пустыню, разливы водопадов бездны тают из ниоткуда в никуда. Слышен рокот конницы - но разлад в рокоте, а не порядок. Многоголосица в пении, но не пронзительность. Тянутся к населенному пункту разгоряченные всадники и всадницы.

Притупленные взгляды меркнут - картонные человечки застывают на широких улицах, чужие в этом родном мире, бесконечно неуместные, разбросанные, как медузы по каменному берегу. Высыхают с шипением, плавятся, как свечи, когда конь адов из ноздри подует на них. Что же это - наказание или резонное благословение со стороны наездниц Охоты, узревших своими очами не подъем праздничного энтузиазма, но, может быть, обезображенную ненавистью толпу?

-...я вас ненавижу... - Пробормотал поэт, которому стоило чудовищных усилий подняться с колен. Повернувшись навстречу рокоту, он продолжал уверенней:

-Я плюю на ваши могилы. - Он поморщился, как человек, который не привык любезничать. Похвала дается ему с трудом.

-Знаете что, я видел вас в конюшне - вы ласкали коней, а сами извивались, подражая течным самкам животного. Я заходил в свинарник и находил вас в обществе племенных боровов. Я брел по полям и лицо мое бледнело от стыда при виде увеселений, которым вы предавались в обществе баранов из нашего стада. Я презираю вас и не сяду за один стол с любительницами животных. Возьмите и поешьте костей, оставшихся после трапезы псов, которые лизали помойные горшки в наших публичных домах. Я вытащил бы из моего рта хабарик и потушил о ваши животы, но опасаюсь, что меня сочтут чокнутым любителем обдолбанных шлюх.

Он обращал свои речи к всадницам, поначалу взиравшим на него, как на говно. Один за другим строения проклятого города погружались в слизь. Пучившиеся лица праздничной толпы изменялись - нельзя было узнать сестру, брата, отца и сына. Все жители, которые поклонялись Дикой Охоте, были разможжены. Когда пустыня схлопнулась, по безвидной поверхности неслышно прошелестели возвращавшиеся назад конные отряды - к оставленному на потом поэту.

Он сложил руки на груди и стиснул зубы, чтобы встретить нашествие с гордо поднятой головой. Однако первые всадницы пролетели мимо, не удостоив поэта вниманием. Пролетели и вторые - за ними пролетели третьи и четвертые. Зловещий шорох или то, что казалось шорохом чувствам, отупленным отсутствием аудиовизуальной информации, мягко обтекал поэта, ни на мгновение не пересекая условной черты, которая, как будто, была проведена вокруг одинокой фигуры. Вот уж и последние всадницы тяжело-тяжело пролетели, почти исчезли за схлопнувшимися стенами пустоты.

Замыкавшая конницу дьявольская женщина, Русалка - горбатая, непристойно высокая, как на ходулях, и с торчащими зубами - покосилась на поэта.

-Эй, - она кивнула ему, - ты чего тут остался? А ладно... все равно...

Она пожала плечами, придя к какому-то решению.

-Пойдешь со мной и будешь мне служить, ты... да, я обращаюсь к тебе. - Русалка серьезно кивнула и указала на поэта длинным железным когтем. - Мне понадобится помощь в свинарнике. Видишь ли, у меня есть свинарник и для продолжения рода я заставляю моих животных случаться и ты будешь случаться с моими животными, чтобы у них не произошло никакого нарушения в половой жизни, понимаешь?

Она еще раз серьезно кивнула и набросила на извивающегося поэта петлю колючей проволоки. Затем издала неопределенный клич и пришпорила коня.

 

См. тж. Русалка - исследование образа

и Полудница - монография

Разделы сайта

Гиппология

Новое

Поиск по сайту

Экваэлита, 2010-2018