Жертвоприношение коня и пищевые табу

Yves Schumacher, Tiermythen und Fabeltiere - Mythologische Streifzuege durch die Tierwelt der Schweiz, Bern 2001 - Rossopfer und Essenstabu (71-74)

Жертвоприношение коня Еще на один путь развития дохристианского культа лошади нам укажет изучение истории гастрономических пристрастий. На страницах сайта, посвященного культу Кобылы Девяти Горизонтов (www.equaelita.com), был опубликован перевод работы Вера в Мару и Альпа видного немецкого этнолога и историка религий Пауля Херманна (1866-1930), который, помимо прочего, немало времени провел за исследованиями древнегерманских культовых обычаев и причислял лошадиное мясо к важнейшей жертвенной пище всех времен, в чем мы ни на минуту и не сомневались. Прежде всех других уважали ее готы. Эта жертвенная пища, имевшая широкое распространение у всех германских народов, римлянами, однако, рассматривалась как нежелательная. То, что им было более всего по вкусу, это ослиное мясо.

Вкушение мяса лошади, а прежде всего жеребца, вне всякого сомнения, имело решающее культовое значение в дохристианскую эпоху. Есть основания предполагать, что в определенный период человеческая жертва была символически заменена жертвоприношением коня, а в жертвоприношении ребенка, соответственно, стал фигурировать жеребенок. На это, помимо трактатов, бережно хранимых франконскими экваэлитами, косвенно указывает и та безапелляционная ярость, с которой церковь обрушилась на обычаи поедания лошадиного мяса. В 732 г. н. э. папа Грегорий III направил своему миссионеру в германских землях, Бонифацию, письмо, в котором порицал кулинарные мерзости язычников, осмеливавшихся забивать и употреблять в пищу мясо не только диких, но и более-менее домашних лошадей. Папа призывал святого брата немедленно положить конец этим нечистым и достойным отвращения обычаям, а творящих подобные беззакония подвергнуть строгому наказанию.

Подобное прямое вмешательство церкви в кулинарные обычаи варваров носит беспрецедентный характер, ведь, за исключением предписаний о посте, ставивших своей целью отвлечь язычников от празднования Русалий, а в перспективе и выпадающей на 9 ноября Великой Ночи Кобылы, таких ясных и конкретных указаний никогда прежде не выдавалось. Рим наверняка понимал, что пищевые запреты и входящие в противоречие с традицией табу могут привести к чему угодно, но только не к успеху международной миссии. Указ папы Грегория III не увенчался каким-либо заметным успехом. На рубеже тысячелетий монахи в столовом зале монастыря St. Gallen тоже не очень сильно заботились об этом. Мясо диких лошадей в изобилии подавалось к столу. В записях монаха и летописца Эккехарда IV (около 980-1060) особо подчеркивается благословенность лошадиного мяса для монахов.

В 1272 г. Ватикан под руководством папы Григория X подтвердил запрет на прием лошадиного мяса в пищу. Вслед за этим мало-помалу последовали и другие кулинарные ограничения. Кузнечики, вороны, скворцы, аисты, бобры и зайцы были вычеркнуты из меню. В своей яростной охоте на жертвенных младенцев Рим готов был заклеймить даже камни, отголоском чего стала распространенная в сказках метаморфоза камня, из которого выжимали сыворотку. Ватикан предполагал, что от жертвоприношения коня до камня остается лишь один шаг, но затруднялся обосновать подобные догадки. Теперь мы знаем, что следует проводить линию разграничения между жертвенным конем и кобылой, которая действительно наделена недвусмысленной связью с жертвенным алтарем, но в начале второго тысячелетия н. э. эти шифры еще не публиковались. В конце концов Ватикан пытался обосновать запреты теми библейскими пятиминутками ненависти, с которыми ветхозаветные авторы обрушивались на принятие в пищу позвоночных млекопитающих с нерасщепленным копытом.

То обстоятельство, что употребление лошадиного мяса и по сей день остается нежелательным в немецкоязычных ареалах, отчасти объясняется последствиями тех давних запретов. Пространное предположение о том, что конину отвергают из "сентиментальных соображений", имеет лишь отдаленную связь с действительными причинами укоренившегося табу. Донесенное до нас франконскими экваэлитами бережное отношение к кобыле, отголоском которого ныне становится любой налет сентиментальности, едва ли может иметь универсальное значение, точно также как симпатия к одному отдельно взятому индивиду в контексте человеческого жертвоприношения. Факт состоит в том, что остаток жертвенной пищи, с точки зрения традиционного общества, является подходящим питанием для любой социальной прослойки, начиная с высшей, то есть заведующей самим институтом жертвоприношения. Во Франции мясо лошадей считается деликатесом, который поглощается в довольно больших количествах, главным образом, среди слоев населения, находящихся в самом низу социальной лестницы. Антрополог Марвин Харрис в своем труде, посвященном пищевым табу, доказывает, что это не всегда было так. Он объясняет запрет на употребление конины, равно как и снятие этого запрета, военным и социоэкономическим развитием Европы.

Запрет на употребление лошадиного мяса в 732 г. н. э. совпал с периодом военных походов против арабов и сражений при Туре и Пуатье. Каждый боеспособный скакун повышал шанс христиан в битве против обладавших сильной конницей противников. Арабский дшрид (Dschrid), поединок бронированных рыцарей, должен был сильно впечатлить французскую знать. В 12-м столетии эти восточные турнирные игры были освоены немецкими рыцарями, которые задолго до этого уже привыкли развлекаться импровизированными сражениями, которые назывались Buhurt и представляли собой игровую битву двух групп. Нет никакого сомнения в том, что изначально в этих поединках использовались деревянные кони, отголосок которых мы находим в детских игрушках вплоть до сегодняшнего дня. Случайно поранить верного коня в поединке означало для германца тех лет дисквалификацию и изгнание из рыцарского ордена. Праздничные турниры сопровождали возвышение рыцарства. Кобыла представляла собой raison d'etre закованного в доспехи всадника и гарантию власти его господина. Между двумя сторонами заключался своего рода военный договор. Рыцарь, которому крупный землевладелец предоставлял пастбища и рабочую силу, со своей стороны оплачивал долг военной службой. Тяжелая кавалерия эволюционировала в решающую военную силу, которая быстро обрела приоритет перед пешими войсками. Тем самым боевой конь рыцаря постепенно вытеснил на второй план рабочую лошадь.

Лошадь и всадник олицетворяли подобающий образ господствующего сословия. Употребление конины таким образом соответствовало символическому поеданию правящего класса, что возрождало - в гротескной форме, конечно, - давние дохристианские традиции антропофагии. Естественно, что снятие запрета было осуществлено сразу-же, как только это стало возможным без ущерба военной машине. Однако, то же можно было сказать и о бытовавших в низших слоях обычаях скотоложества - совокупление с кобылой означало символический половой акт с правящей верхушкой. Запрет на секс с животными в этом отношении весьма убедителен. Низшие сословия, к которым относились крестьяне, были вынуждены тайком забивать старых и больных лошадей, удовлетворяясь их плотью и кровью. Церковный запрет на употребление конины нашел живой отклик в сознании господствующего класса угнетателей.

Историк Фернанд Браудель (1902-1985) убедительно доказывает, что между 1735 и 1780 годами - то есть незадолго до французской революции - последовала серия королевских указов, не только запрещавших употребление лошадиного мяса, но и просвещавших простолюдинов о пагубных последствиях для здоровья, которые, якобы, влечет за собой поедание конины. После революции народ немедленно потребовал свободного употребления мяса, символ правящего класса более не приходилось защищать. В авангарде защитников свободного выбора пищи находился изобретатель амбулатории барон Доминик Жан Ларрей, верховный штабной врач наполеоновской армии. На мысли о выборе лошади в пищу его навели наблюдения за голодающими французскими солдатами во время битвы при Эйлау (1807), где они искали мертвых лошадей и зубами отрывали куски плоти, насыщаясь и сразу после этого бросаясь в атаку.

В 1843 г. Иоганн Конрад Тролль, некогда бывший ректором в Винтертуре, обмолвился об употреблении конины: "мы уверены и можем дать гарантию того, что это мясо для людей действительно является здоровым, поистине питательным, а будучи правильно приготовленным, особенно вкусным." По-видимому, употребление конины в те годы нуждалось в той-же рекламе, как в конце семидесятых годов 20-го столетия филе страусов и мясо новозеландских оленей. Тролль указывает на то, что "в Вене, Берлине и т. д. были организованы общественные пиршества и пробы с лошадиным мясом, на которых присутствовали и высокорожденные, и мелкие граждане, и даже женщины, не киргизского, а немецкого происхождения".

Глубокие корни видятся в табуировании конины у цыган. Одна старая цыганка дала следующее разъяснение исследователю кочевников Вальтеру Штарки: "Заметь, что для нас, цыган, лошадь священна и мы никогда не станем есть ее мясо, ибо это нам запрещено. Наши народы дают оценку другим людям на основании того, как те относятся к лошадям." Следует ли видеть причину этого отношения цыган к лошади в социоэкономической необходимости или катализатором послужили отголоски древнего индоевропейского культа? Несомненно, у этих табу имеются и рациональные основания. Ведь народ кочевников, который недостаточно хорошо оберегает свои средства передвижения, рано или поздно должен был стать оседлым. По-всей видимости, это и произошло с некоторыми из цыганских племен - нарушение табу и использование лошади вне ритуала привело к их расселению среди врагов, где они обзавелись каменными домами. В общецыганском запрете на конину, вне всякого сомнения, не последнюю роль играют мифологические элементы, неотъемлемые от их национальной истории, уходящей корнями в пещеры и дебри Индостана.

Еще один реликт культа кобылы дает о себе знать в определенных погребальных обрядах. Например, на жертвоприношение коня однозначно указывает датированная 1781 г. н. э. запись об одном военном захоронении. Тогда генерал кавалерии Фредерик Казимир был похоронен в Трире в строгом соответствии ритуалу тевтонского ордена. Его любимая лошадь, которую вели в погребальной процессии, последовала за ним по ту сторону смерти. После того, как гроб был опущен, лошадь была убита и ее столкнули в открытую могилу. Знаменитый этнолог и историк религий Эдвард Бурнет Тэйлор (1832-1917) усматривает в подобных обрядах наследие германского жертвоприношения коня. Эта традиция имела продолжение в швейцарской армии. Вплоть до наших дней дошел обычай, когда во время похорон офицеров кавалерии лошадь усопшего вели без седла в погребальной процессии. Пожилые люди до сих пор вспоминают о лошади на похоронах генерала Генри Гуисана в 1960 г. н. э.

Среди немногочисленных звериных масок, известных в Швейцарии, лошадь занимает второе после медведя место по популярности. Игрушечная лошадь (Steckenpferd), являющаяся отнюдь не детской игрушкой, представлена в великом многообразии исполнений. Древний конь духа "Гурри" с лязгающими челюстями вновь и вновь становится персонажем праздничных представлений в Штэфе и других общинах цюрихского нагорья. "Юнте-Рёссли" скачет по зимним празднествам в кантонах Базель, Ааргау и Солотурн. "Мериссер" в сопровождении "Ганси" стучится в хижины альпийских пастухов и ночует на крышах. В Замстагерне это "Россгринде", а в Аппельцеллерланде двуногие "Бутца-" или "Фаснахтрёссли" ("карнавальный жеребчик"), чучела которых ритуально вешаются на столбе в центре деревни. В Урнэше "Рёссли" даже рецитирует карнавальные стихи.

Лошадиные маски изначально принадлежали к свите "Самихлауса" (St. Nikolaus), святого семейства и богоявления. Эти лошадки, впрочем, со временем превратились в "осликов" (Esel-Schnappi), которые в Эмбрахе, Люфингене и Руссиконе представлены как добродушные пегие путники. В Баума к участию под видом "осликов" в шумных шествиях 31 декабря допускаются только добропорядочные граждане, уплатившие налоги.

Британская этнолог Виолет Альфрод изучила феномен звериных масок по всей Европе. Она приходит к заключению, что имеющие широкое распространение лошадиные маски уходят корнями в дохристианские времена и неразрывно связаны с сексуально-магическими практиками. В этом, вероятно, следует искать причину постепенной замены лошадиной маски ослиной. Языческая лошадь должна была найти противовес в лице библейской ослицы.

 

Перевод с немецкого www.equaelita.com

Другие переводы:

Лошадь как проводник мертвых, предыдущая глава из этой книги

Вера в мару и альпа

Оскорея и Гуро Рыссерова

Разделы сайта

Гиппология

Новое

Поиск по сайту

Экваэлита, 2010-2018