Долина Русалок

Письмо мертвого человека

Был я человеком, как вы, и жил среди вас, а когда годы юности моей отцвели, то взялся за кисть. И весьма преуспел я в ремесле - годам к тридцати мог написать пейзаж со всеми деталями. И из пейзажа того доносилось пение птиц, и от того работы мои раскупались на ура.

Это произошло одним из тех летних дней, когда воздух раскален, но в то же время сух, а небеса открываются прямо над головой и жар солнечный медленно растекается, и кажется, что стоишь ты посреди огромного огненного океана.

И стоял я перед мольбертом в поле, и наносил на холст деликатные мазки из тюбика сиены или желтой охры.

И двигалась по дороге группа полудниц - две нагие девушки тащили люльку с молчащим, по-видимому уже мертвым младенцем, одна вела осла, а остальные осматривались и глядели по сторонам. И тела их пребывали в непрерывной динамике волнения. И я помахал им шляпой и они на минуту замерли в тех позах, которые широкой аудитории известны по изваяниям индуистского храма Каджурахо. И этой минуты должно было хватить моей кисти, чтобы передать грацию группы очаровательниц.

А покончив с обрисовкой полудниц, я повторно помахал шляпой. И кавалькада плотоядно улыбающихся полевых демониц продолжила движение. И на дороге появился человек.

Он остановился напротив, опустив руки в карманы, и принялся раскачиваться на каблуках.

-Знаете-ли, я ведь тоже художник... - Сообщил он спустя минуту. И его голос не выражал никаких эмоций и я безмолвно кивнул.

-...а если быть совершенно точным, то я был художником. До того, как перешел в новую, неорганическую форму существования.

-Человек, человек, не похож ты на мертвеца.

-Это тело мне выдано только на один час. - Объяснил он и без выражения лязгнул челюстями. - Меня вывели на прогулку и дали вот это тело.

И поверил я человеку и он продолжал:

-Каждые сто тысяч лет бессмертный художник получает отпуск на один час. Вас наверное интересует, чем же занимается художник в промежутках между прогулками?

И пожал я плечами, а художник уставился в воздух. Его брови слегка приподнялись и сразу же опустились. Затем он продолжил:

-Сразу после чудесного вознесения меня проводили во дворец и представили хозяевам, на которых я должен был работать. После ужина мне предоставили студию...

-Просторную ли?

-Не то чтобы просторную, но и не меньше какого-нибудь Эрмитажа, если вы понимаете, о чем я. В студии уже было полно картин, которые я нарисовал, но теперь мой взгляд был незамутнен и представлял собой точку зрения вечности. Я увидел, что все эти картины очень хороши. И я не ожидал, что их в конечном счете окажется так много...

И на лице у него промелькнуло выражение ужаса.

-...Я многого еще не понимал и не был знаком с механизмами, лежащими в основе вечной жизни. Если бы я посмотрел на те картины сейчас...

Теперь на лице художника возникла смесь обреченности и отвращения.

-...то сказал бы, что их слишком мало. Почему я проводил скоротечные дни смертной жизни в праздности, не создав побольше картин? К чему было все, не оставившее следа и не обеспечившее посмертного разнообразия? Если бы я знал, что на протяжении вечности придется переписывать - снова и снова, без перерыва переписывать те картины, то постарался бы создать их, как минимум, в двадцать-тридцать раз больше.

-Только ли в этом состоит повинность твоя?

-Не только! - В уголках губ художника затеплилась снисходительная улыбка. - Еще мне полагается переписывать от руки все свои записи, начиная со сделанных еще на школьной скамье. Я переписываю дневники, переписку с коллегами по цеху художников, а также некоторые пассажи из особенно полюбившихся книг. Как же я раскаиваюсь, что не заучил наизусть всех русских классиков, не завел знакомств для переписки за рубежом и ленился вести подробные дневники!

-И вечно возвращаешься ты к началу дела своего?

-Совершенно верно! - Он энергично кивнул, а затем бросил взгляд на часы и развел руками: - Заговорился я с вами, а прогулка-то подходит к концу. Прежде чем я уйду, послушайте совет более старшего и опытного: не тратьте понапрасну дней вашей жизни, а работайте, работайте и создавайте побольше всего, чтобы не попасть в мое положение. А положение это весьма печальное, ведь общее число моих картин, включая наброски, едва перевалило за двадцать тысяч, а что касается писем, то при жизни я едва писал больше, чем по два-три на дню.

И поклонился он и к его лицу вернулась прежняя бесстрастная бледность. И не был я в силах вымолвить ни слова, и проводил его глазами до перекрестка, который исчез.

И был я в смятении после этого дня, и не знал, бросить кисти или, напротив, с удвоенным рвением взяться за них - обе возможности тонули в перспективе вечности, ибо какая разница между одной и двумя горстями песка в масштабе целого океана?

И не мог я позволить делу дойти до вознесения и знакомства с коварными хозяевами дворца. И понимал я, что, если бы они прознали о моих сомнениях, то могли ускорить процесс. И на следующий день, как ни в чем не бывало, вышел я в поле, а когда на дороге появились полудницы, решительным шагом направился к ним.

И отдали полудницы мне четкий приказ умереть - и научили, как сделать, чтобы не стало меня нигде.

 

По истечении пяти дней я вышел из могилы и увидел, что на могиле моей выросли одни сорняки. И я отвернулся от садовника, который меня обманул. И не зашел я в деревню к своим, не постучал в окошко, не поскребся отросшими ногтями.

Был я на перекрестке и не нашел приношений для мертвых - пусты были руки этого мира, пусты ладони живущих. И не стал я пить их крови из вен, не стал искать их страданий для утоления великой жажды. Я отвернулся от них и направился в сторону долины мертвых.

Над долиною гуляли ветра и были три вершины, седые от вечных снегов - ледяные холмы между небом и землей. И слышал я эхо, которое было бесплодным. И не было запахов ни у цветов, ни у пчелиных ульев, ни у тумана.

И за двадцать пять лет я встретил только одну праведную душу: это был ребенок, проезжавший на велосипеде по кругу. И дитя схватило ящерицу с придорожного камня, и ногтями вскрыло ящерице живот. И оно совокупилось с этой ящерицей, и ящерица наполнилась его семенем.

И ящерица ожила, а ребенок умер. И не осталось в долине мертвых ни одной праведной души. И я ходил в пустоте.

Год за годом солнце заходило только один раз и восходило ненавсегда. И я нашел темное, сырое ущелье, чтобы остаться в нем и больше никогда не существовать. И я увидел, что нет смерти в долине мертвых.

Я прошел по ущелью дорогой скорби и по извилистой тропе достиг подножия тех гор - и у подножия было темно.

Я видел ее - высокая стояла на горе, длинноногая, и рога ее были высоки, как пальмы. В них огонь горел и не было конца языкам, что лизали влажные ткани небесных хлябей. С нею же была сестра, тоже на вершине, но на соседней. И третья вершина тонула во мгле - во громе и молнии; когда же утихла буря, я увидел третью сестру. Посмотрев на меня, три горлицы спустились с гор и исчезли в лесах.

О горе мне, горе мне, если не исполню я желания всех моих сердец и не нагоню кобылиц в ночи. Я пойду в леса и освещать путь перед собой буду лучинами, и питаться буду росою, а спариваться с лесной живностью. И спутницами мне будут кикиморы да полудницы, они наполнят мой дом безумием, и в каждом ларце закромов моих будут пояса да нагрудные украшения, источающие запах смерти. Я буду пить молоко из их уст, а они будут топтать копытцами мои берестяные грамоты. И вместе мы найдем тех длиннорогих сестер - поистине, как одна семья, изнемогающая от любопытства в ночном лесу.

И было озеро - не озеро, море - не море, океан - да уж наверное океан - далеко на севере, и в уютном логове я оставил спутниц своих, ибо дуновения океана были остры и ранящи, как сталь. Я бы пришел в ужас, если бы что-то причинило боль тем, которые на меня полагались.

 

И расступилась верхняя вода океана - под ней вторая, и по этой ступают, как по тверди, три Русалки - красавицы невероятные в пурпурных платьях. Идут взявшись за руки, а та, что слева, левой ладонью кажет вниз, правая же правой указывает на облака, парящие над головой. Дивное, дивное мгновение, о лишь бы оно никогда не сменилось другим, а остановилось во всей протяженности и во всей динамике, думаю я.

И обнадеживают меня их жесты: "да будет так."

И говорит язык тел: "навсегда".

Выходят они на своих копытцах да на каблучках весьма острых и ступают на побережье. А под землею есть вторая твердь - и расступается первая, обнажая ров широкий и туманный.

А изо рва того восходят люди с дарами и несут их возложить к стопам Русалок, видных за тысячу верст.

"Мы не из неба и не с земли, - говорят те люди, - а из вот этих пещер, из пещер."

И вижу я во краю рва узкие пролазы для согбенных и из пролазов исходят они, проклиная судьбу, ибо врата неба и земли заперты, врата заперты. Живут они в заточении в этой тюрьме между второй и первой твердями земными. И есть запрет великий им ступать как на небо, так и на настоящую землю, так и на реальную воду - ибо источник живота сокрыт в тех темницах, в пещерах, и без обеспечения жизнею они мучимы язвою весьма болезненной.

Многое есть на свете удивительное для разумения, но все это уже учтено Русалками - стало быть, о вещах, сокрытых глубоко между слоями тверди, они знали всегда - знали и тогда, когда не бывало никакой перспективы для тех вещей, что еще кто-нибудь увидит их или захочет узнать. И берут они дары со спокойным достоинством, а затем идут дальше, так вот и идут прям-таки по своим делам.

И не убоявшись оскользновения, я испросил войти в нору, дабы оглядеть бытовые условия каторжан. Темно было у них в пролазе, как ночью в лесу, а под ногами блестели обманные леднички.

Увидел я человека во тьме и подозвал его, чтобы он мне служил, но тот помотал головой. И я увидел, что прикован он к стене, а рядом на полу крюк. И взял я крюк и вонзил острием в живот человеку и тот взвыл от бессилия и злобы, поселившейся в душе у него, и сказал:

"Не разобрались вы в наших делах, а уже мучаете меня. Я тут ни при чем, а только сижу."

И отвечал я так:

"Недоумок, недоумок, за мною сила и я тут решаю, кого буду вот прямо сейчас мучать. А ежели кто скажет, что в пролазе вашем темнота, неуютность и много страданий, так что не надо причинять лишней боли, то это ложь, а я говорю, что надо. Ибо кто сказал, что не надо?"

Никто и не сказал, и понимал человек неправоту свою и устыдился бешенства своего и дал мне дальше ковырять крюком в груди своей, и я ковырял, а потом пошел дальше по тропе, отмеченной ледничками. И видел дальше словно бы печь и рядом кухарок, и наливали они в чугунок всякое непотребство из горшков, и этой массою, как я понял, там все питались - и это давало силу их животу. И я сказал так:

"Кухарки, кухарки..." - И открыли рты они и загоготали, словно бы гуси на грязной воде, знать почудилась шутка им в моем слове.

"Ой насмешили, жизнь продлили!" - Смеются озорные, а у одной от смеха-то сопля из ноздри, с волосьев ноздряных летит и падает в чугунок. Стало быть, пища такая у жителей пролаза. Я это себе уяснил и дальше путь держу.

А там уже выход из пещеры был - пролаз не такой уж долгий, я даже удивляюсь, что в нем нашлось место для всей живности. И стоит за выходом из пролаза совсем другое, совсем другое небо в той стороне, а под небом как бы долина - живописная и домик на ней с окошками.

Иду я к домику и вижу девицу стройную в черном-черном сарафане - это одна из Русалок. И говорит она:

"Оделась я и мои сестры, которые в доме, в черные подвенечные платья, дабы вознаградить тебя за службу добрую. За то, что, не убоявшись оскользновения, ходил по мирам три тысячи лет и учил неразумных, творя ради нас правосудие."

Стало быть, три тысячи лет провел я в пролазе - вот оно как, никогда бы не поверил, если бы сказали заранее.

И подумал я, что путь подошел к завершению - осталось лишь вглядеться в черноту платья подвенечного сразу трех Русалок - осторожно и очень искусно внимая тому, о чем ведает язык их тела и платьев, лежащих не нем. И услышал я следующие слова, продолжавшие прежнюю речь:

"Но это лишь тень от безбрежного мрака, налет или оттенок от совершенного благоухания, намек на то, что тебе причитается в конце. Когда глаз видит красоту небытия, то ум устремляется к ней, но что есть ум, если не муха, летящая к ложке меда, однако не способная оценить всей протяженности его вкуса? Что скажешь?"

"Устал я жить в леденящем ужасе и от страха к восторгу метаться. Раствориться хочу я во мраке и сосуществовать с достойными Русалками, которых не трогает ни явь в ее нестойких формообразованиях, ни волнение нави."

"Погоди, - отвечает Русалка, - по правилу, сделать сначала ты должен триста шестьдесят хороших дел, и вот второе из них. Есть у нас к тебе поручение."

И поведала она жуткую историю, что был такой человек по имени Льуан, я не вру, именно так она и сказала, Льуан, который, де, по-крупному насолил всем Русалкам не то в прошлом, не то в будущем.

Голос ее меня поджигает и тут я смекаю, что речь ведет весмудрая дева издалека, и говорю:

"Понимаю я, чего от меня хотите и добуду вам солонку, что похитил этот негодяй."

"Ты догадлив, ты догадлив, мой милый, - защебетала Русалка, - и солонку добудь для нас, а ежели потребуется заплатить, ну там за что-нибудь, то не плати."

"Уничтожу и сожгу вселенную, а не заплачу по счетам ни копеечки, ни гроша." - Пообещал я и стал собираться в путь дальний. Сердце мое хладное согревалось мыслью познания - славной мыслью согласия с помыслом дивных Русалок, мыслил я полностью с ними едино да и сокровенно, достроить способно всякую мысль и довести дело их до завершения.

Обрушился я, как град весьма сильный, роскошной молнией слетел во славе моей и постучался, обернувшись господином наружности ладной, в трактир. Тот был закрыт по случаю обводнения, что пришло вместе со мной, и стучаться пришлось основательно, так что даже рука моя устала и едва не отсохла, как во сне у того, кто скоро умрет.

И открыл мне трактирщик пузатый, убогий, как все низкие твари, мне подчиненные, разложенец зловонный, и зажал я по-невольности нос пальцами, стараясь не выдать собственного смятения.

-Нету ли у вас нюхательной соли, дружочек? - Начинаю я издалека, да сразу, понимаете-ли, бью в самую точку. Видя же удивление этого человечка, речь веду спокойную, недерзкую:

-Дилижанс мой с лошадьми застопорился, добрый человек, а я сам по-происхождению горец, и мне надобен воздух особенный, ваш же воздух тут обилен кислородом, не разрежен для вдыхания и причиняет мне почти физическую боль. Я всегда носил с собой флакон соли, что впитывает кислород, да вот выронил под дождем - скользко стало да и выскользнул флакон, и что тут поделаешь? Нет ли у вас второго такого флакона? Я слышал, что многие крупные хозяйственники у себя держат запас химикалиев.

Лесть и упорство сделали свое дело и в душе этого недоумка поселилось доверие, он пропустил меня вовнутрь, предложив обустроиться вон на той скамейке неподалеку от камина.

-У самого меня в доме соль не держится... - Сказал он с каким-то странным акцентом.

-Но я могу поспрашивать, навести справки для вас.

-Премного буду я благодарен за заботу, оказываемую с вашей стороны. - Бросил я, постепенно теряя к нему интерес. И принялся с остротою осматривать помещение, в котором предполагал отыскать какие-нибудь улики, дабы выйти на след пропавшей солонки. Надо ли говорить о том, что человек по имени Льуан интересовал меня меньше всего, и вот, поверите-ли, синхронно с тем, как подумал я о том, что он меня не интересовал, один из пивших темное пиво гостей скороговоркой, немного смущенно произнес: "Льуан-Льуан".

-Что вы только что сказали, повторите пожалуйста? - Деликатно пересев к нему, я тотчас взял ситуацию под полный контроль. От моего взгляда не ускользнуло состояние несчастного: он не понимал, какая сила заставила его произнести слова, смысла которых он так и не смог уловить. И хранил он безмолвие под сверлящими зрачками, не поддаваясь ни угрозам, ни обещаниям.

"Эй, а ведь этот человек совершенно пуст." - Промелькнуло в моем сознании и я невольно рассмеялся, а затем звук собственного смеха отрезвил меня. И подумал я, что вот человек передо мной - он был готов помочь, а отныне является пустой оболочкой, не помнящей себя. И означало это только одно: противник, овладевший солонкой, не только весьма силен, но и готов, так же, как я, в случае необходимости разнести в клочья вселенную.

-Вы сказали "я пьян", - с улыбкой обратился я к осведомителю, - а это живо заинтересовало меня, ведь я, знаете-ли, писатель, и работаю над романом, в котором повествование веду от имени героя-пьяницы. Мне требуется "топливо" для поддержания творческой фантазии, и вот, услышав, как вы сказали "я пьян", испытал я интерес, подумал, "что значит пьян", какие чувства подразумевает этот человек, каково само состояние его эго в минуту осознавания подобной пьяности. Вот что я испытал, а испытав это, не смог удержаться от того, чтобы пересесть к вам, но теперь понимаю, что стал невольным нарушителем частного пространства, которое окутывало вас нежным розовым ореолом. Прошу меня за это извинить.

И откланялся я в ту-же минуту, а затем стал продвигаться к выходу из таверны, кельнеру же сказал:

-Мы с товарищем моим праздновали день рождения его дочери, а поскольку люди мы небогатые - простые клерки, - то позволили себе небольшую хитрость. Я полагаю, что вы поймете и извините нас, если выслушаете чистосердечное признание. Хитрость же состояла вот в чем: мы сели за разные столики, потому как слышали, будто бы в тавернах берут с посетителей меньше, когда сидят они поодиночке. Так, мы съели по яичнице с беконом, а еще мой товарищ выпил немного вина, в то время как я съел немного штруделя. Сейчас я ухожу и поэтому он заплатит за меня, ибо такой был у нас уговор.

И покинул я помещение безо всякой оплаты за те сомнительные радости, что мне в нем были уготованы. Сколько лжи вокруг, сколько обмана, думал я, и мыслью этой весьма и весьма обрадованный шагал под ливнем, в нем же от счастья видел яркое солнце.

И ударил я стопами ног моих в твердь, и провалился в преисподнюю. И увидел я, что не было обмана в предчувствии - прямо под таверной, глубоко-глубоко под землею в пещере была видна человеческая фигура, и принадлежала она никому иному, как Льуану. Чем же занимался этот нищеброд, позарившийся на достояние Русалок, на то, что им принадлежало?

При помощи солонки, осторожно и очень искусно добывая из нее заветную соль кончиками пальцев, он мучал чертей, которых каким-то нелепым обманом ему удалось увлечь за собой в отдаленные от благодати диавольской сектора ада. И крутились от боли несчастные, и сверкали в краях порезов глубоких яростные диаманты волшебной соли.

-Зачем-же ты порезал малых сих, Льуан, Льуан? - Но ничего не ответил мне этот человек, а только пуще прежнего стал втирать соль в раны чертей.

-Остановись, Льуан, ибо негодное ты затеял и слышатся мне мольбы из уст истязаемых. - Но сквозь сжатые губы доносилось лишь недовольное мычание.

-Брось солонку к ногам моим и всепрощение познаешь. Никто не осудит тебя за чертей, не бойся. - И дрогнула рука этого бесноватого, глаз же покосился в сторону, откуда исходил голос, полный непостигаемого очарования и сладкозвучия.

-Продал я душу мою. - Сообщил Льуан и в речах его звучало сомнение.

-Льуан, Льуан, не сомневайся ни в чем, ибо ты поступил хорошо.

-И пришли за мной в смертный час, и повели за собой. По пути же хвалились они, что мучать меня будут при помощи соли. И завидя солонку в их руках, я не утерпел. Слаб я оказался перед соблазном овладевания их имуществом.

-Так отдай ее мне, дабы избавиться от проклятия. - Сказал я Льуану, и этот человек опустил голову в согласии.

И когда солонка перешла в руки мои, то язык мой превратился в змею, которая хотела ужалить Льуана:

-Эх ты, придурок, придурок, отдал без боя солонку, а что получил взамен? Быть тебе при чертях и исцелять их твоим собственным языком от тех язв, что доставил им. Вечно тебе зализывать их, а я говорю истинно: стократно безболезненнее было бы лизать раскаленную сковороду.

И ведь не было обмана в том, что ему в конце концов причиталось. Никто не осудит его за чертей - и не будет в этом темном деле ни адвоката, ни обвинителя, ни судьи.

То, что становилось орудием низменной пытки в руках ничтожного человека, было в силах родить новый млечный путь, по которому я и предпочел возвращаться к Русалкам. Солнцеподобная солонка летела впереди и в лучиках ее нежились луга да лесные опушки, пели птички да разгуливали облачка среди синевы, под синевою же на душераздирающей равнине спокойно светился пряничный домик, и дева, одетая в черный сарафан, выходила с косою покосить.

"Красивую косу взяла я у сестер, - говорила она, - чтобы вознаградить тебя за верную службу, за то, что защищал ты малых чертей и всех подчинял нашей воле на протяжении еще трех тысяч лет, итого в общей сложности уже шесть. Хорошую солонку принес ты по правильному адресу."

И подумал я, слушая ее, что прошло еще три тысячи лет, которые были как день.

"Есть у нас к тебе одно поручение..."

Со всем вниманием выслушивал я рассказ о встревоживших миловидную девицу явлениях, но в глазах моих был только язык пламени, в котором она пребывала. И язык этот был весьма притягателен. Ах, если бы я был змеей или морской рыбой-прилипалой, то присосался бы к языку и никто не осуждал бы меня, подумаешь, змея кусает язык - обычное дело на белом свете.

А из жаркого марева тек хрустальный ручеек, увлажняющий уста, - целая река многоголосицы не то звонкой, не то застылой, как бесчисленность льдинок, и голоса произносили одно слово за другим в таком порядке, как бывает, когда тысяча актеров ведет речь каждый о чем-то своем. Таков был язык Русалок, а каждый, кто хоть слово понимал, непременно в тот-же миг должен был лишиться всех своих умственных сил. И потому всякий, кто придет с пламенным мечом мудрости, погибнет, в то время как приплывший по течению реки под видом пепла - будет с нами.

"Место нашего пребывания неизвестно. Ты знаешь: мы живем за семью рассветами, за семью закатами втайне. Мы держим при себе ключи от воплощения и развоплощения, и ключи эти были при нас еще до того, как появились три мира. Но кое-кто живет в своих узких рамках, на чьей-то душе лежат тяжелые камни, чьи-то сердца изъедены барракудой глубин. Есть те, которые считают, что ключи не с самого начала принадлежали нам - и только нам."

Я пришел в ужас от этого сообщения, подействовавшего, как ушат холодной воды, и лицо мое исказилось от боли, от сострадания. Глаза же мои закатились, ибо Русалка не имела в сердце ни мрака, ни света, ни любви, ни неприятия, ни огорчения, ни блаженства. Она сама была страхом; она - и есть блаженство; она - есть любовь и нелюбовь. И когда жест ее преисполняется силами великой магии, то это неотделимо от ее существа - так же, как динамика волны нераздельно принадлежит океану.

Знать пойду я ко вратам ада да постучусь в них коготком, поскребусь пальчиком, попрошу дьяволят проводить меня до самой до глубины, в которой обитает изъеденный, плавает с камнями на сердце. Да со всей строгостью спрошу я, за что же он так ополчился на Русалок, за что возненавидел Святых и почему встал на путь напраслины, от которой дрожат руки мои, содрогаются ресницы очей моих и трепещут ноздри.

"Постой-постой, ты не справишься, наверное, один. - Говорит Русалка, одетая в огонь. - Даже не возражай, а послушай: по-традиции такое дело выполняют втроем и я дам тебе в помощь еще двоих опытных вестников - вот этих".

И заныло у меня в позвоночнике от ужаса, но вида я не подал, а спокойно кивнул, хорошо, будем мы втроем пытать да давить. И старался я не смотреть на коллег своих, но не потому, что страх пугал меня, а потому, что в глубине души боялся принять то, чем сам стал шесть тысяч лет тому назад. Но бывает среди экзистенциальных циклов момент, когда от тебя строго потребуют перейти границу, из-за которой уже очень трудно вернуться, перейти и не забывать о том, кто ты такой и зачем существуешь.

-Пусть вас не пугает мое лицо. - Так обратился я к спутникам своим, пока мы спускались от волшебного высокогорья к туманным порогам миров. Я сделал верный шаг, ибо тот, кто правильно поставит голос и сделает первый ход, навечно подтвердит собственное старшинство. И сказал я, сложив ладони в знак непричинения зла:

-Ибо не можем мы по природе, создавшей нас, причинить вреда друг другу, и взгляд наш не погубит своих - как и одно зеркало не утащит стоящее напротив него другое зеркало в собственный зеркальный коридор. Мой лик может казаться вам немного ускользающим, но в то-же время сверхъестественно притягательным - таким, к которому всегда хочется возвращаться, витая ли в мечтах, во сне ли или даже наяву. Когда луна осветит меня, я покажусь бумажной маскою, а в тусклых лучах дневных солнц предстану как припудренная мумия из исторического музея. Однако-же, давайте отбросим предрассудки и соединим наши помыслы для претворения важной задачи, которая потребует единства взглядов, падающих со строгостью и справедливостью на общую цель.

И призвал я своих сотоварищей с гордостью нести тяжелое, но почетное знамя Вестников Ужаса, в бесчисленных мирах промышляющих для того, чтобы улучшилось существование Русалок. И назвал я еще несколько имен, потому как для кого-то мы были агентами Хаоса, а в некоторых мирах пользовались и вовсе славой Ангелов. При упоминании Русалок лица спутников побледнели бледностью весьма пугающей, что у таких существ, как мы, выражает приятное расположение духа.

В приятном расположении духа достигли мы врат ада и принялись что было мочи колотить, а так как перед Вестником Ужаса, как теперь стало совершенно очевидно, открывается любая дверь, то врата прям-таки упали в какой-то туман. И далее двигались мы, обмениваясь шуткою о тех несчастных узниках, которые в это самое время спешат воспользоваться отсутствием врат.

Когда мы достигли того района, в котором скрывался преступивший рамки приличия, а попросту - преступник, то я заметил, что это место соединено с чьим-то сном, откуда на нас с ужасом уставились две пары глаз. Очевидно, это был сон двухголового человека, но в любом случае он не стоил нашего внимания.

В башне напротив все было готово к нашему появлению - и вот, смотрите, мы появились с поистине демонической точностью, стоило робкому эху проглотить наши имена. И имена эти действительно были нашими истинными именами, потому что три демона, которых мы встретили по пути, любезно согласились их назвать.

-Любезный друг, - обратился я к демонопоклоннику, которого, кажется, схватил паралич, и продолжил проникновенным голосом: - у нас очень много времени, а чтобы сделать свое дело, нам нужно просто немного постоять рядом с вами. Не думаю, что вы будете против, если мы именно так и поступим.

И встали мы рядом с ним - и не двигались, пока шел отсчет минут, а пока черное дело делалось, видел я, будто из сна за нами наблюдали две пары глаз. Где этот далекий сновидец, в какой безызвестной дали, в каких бесконечно удаленных мирах теплится его жизнь во сне? О нет, не для того даны пальцы Вестнику Ужаса, чтобы убивать невиновного и удушать лозою спящего. И если наблюдал он за противоестественным, за тем, чего нельзя увидать, за черным делом, то запомнит вместо лиц наших навек - только тени от лиц, и будет с тем жить.

Только раз нарушил я тишину, и сказал так, обратив лице мое к припадочному и трясущемуся неприятелю нашего с Русалками общего дела:

-Горе тебе, ибо поднял помысел свой неразумно против Русалки. Я напишу это на твоем кровоточащем сознании тысячу раз. И будешь ты утро свое начинать с гимна Русалке, глаза же свои смыкать с именем Русалки на устах, но все это будет впустую, потому что в процессе нашей работы твое сознание угаснет.

-Братья мои единородные. - Говорю я потом, обращаясь к вестникам. - Этот здесь окаменел от ужаса, потерял рассудок. Я вижу, что слава Русалок достучалась до его сознания, но теперь пора и нам собираться в обратный путь. Вернемся же мы к долинам блаженных, к лестницам сладострастия и к анфиладам наслаждения, которые созданы силой мысли великих Русалок, мягколобзающих горлиц, владеющих ключами начала и конца!

И отпустили мы врага неразумного, и он откатился, пополз по мягкому ковру, что уже был перепачкан его собственной слюной и истечениями, и вжался в угол, чтобы долгим взглядом провожать вестников, которые с этого дня снова и снова будут повторять своеобычный свой выход из этого измерения в другое. И будет с этого начинаться день его, и вечером он будет махать нам ручкою в знак неизбежности расставания.

А на высокогорьях забил родник, и кристальный мед струился по извилистым дорожкам, наполняя теснящиеся лужайки весьма манящими ароматами. И три девицы, одетые в платья из огня и воды, складывали ладони в знак согласия. И в руках у них были серпы.

Так прошло еще три тысячи лет и сказала мне Русалка:

"Послушай, послушай, готов ли ты верить всему, что произнесут мои уста?"

И услышав утвердительный ответ, она продолжала:

"Ты хотел вглядеться в наши темные одежды, но ведь взгляд твой не осилит открывающейся наготы. Ты не достигнешь погибели, не растворишься в величии, если дашь волю глазам. Отдающий всегда охлаждается, а принимающий делается горячее, и абсолютно черное тело всегда является абсолютно горячим. Дотронься до огня, в который облачена бездна, и ты превратишься в огонь, твоя душа станет такой же черной, как я. Дотянись до воды, сверкающей в тканях моего платья, и ты станешь чистым светом, твоя душа будет такой-же холодной, как я."

Она изменила положение пространства и времени, протянув его между своих длинных пальцев, похожих на гребни.

"Ты должен знать, что триста шестьдесят является священным числом, которое нельзя разделить, и потому ты никогда не исполнишь своего долга. Ты будешь вечно возвращаться и вибрировать, как пламя свечи, не достигающей накала светил. Но я решила иначе."

И рука ее сделала двусмысленный жест, и я решил подойти ближе, чтобы услышать. Но путь за мною исчез, и не было той тонкой границы, из-за которой уже нельзя вернуться. И не было в бесконечном Мраке ничего такого, и я успел подумать, что напрасно, напрасно, но в следующее мгновение мысль покинула меня, потому что во Мраке существовало всё. И не оставалось сомнения ни в прошлом, ни в будущем, и узнал я, что означает быть Русалкой.

 

См. тж. Русалка - исследование

и Последний сноп пустоты - о жатве и посеве в призме традиции Русалий

и Мары и Эльфы

Разделы сайта

Гиппология

Новое

Поиск по сайту

Экваэлита, 2010-2018