Русалка

Исследование аспектов образа русалки

Русалка Русалка - (мн. ч. русалки, прил. русальный, а также русалочий, относящийся к русалкам) существительное, происходящее от русского слова, которое лежит в основе самоназвания русской нации. С русалками связано наименование некоторых праздников, обрядов и ритуальных циклов: "русалии", "проводы русалок", "русальная неделя", "русалкино заговенье", "русалчин велик-день"

Имя русалки имеет основания считаться уникальным в том, что касается практически неизменного сохранения им своей формы до наших дней - наряду с получающим всемирное признание именем человеческого народа русичей. Слово русалка является самоназванием русалок, что особенно сближает их с дискурсом русской души и означает в переводе с русалочьего "настоящие". В "комплиментарном" названии, передающем статус настоящих [людей], выражается не столько "принятие" ведущей роли русалок, сколько то, что русалки являются предками этого народа.

Слово русалка, также как и самоназвание русичей, происходит от архаического рус, который в переводе с русалочьего означает "прокреативный огонь", на чем основаны секундарные значения: "кобылье молоко" или "молоко девы", "нектар уст кобылы в охоте", "живительная роса", "влага, дающая процветание", "великая сила", "основа и центр". Очень скоро корень рус наряду с мар становится обозначением всей специи демонических кобыл, а позднее его искаженной формой привыкают называть прирученных лошадей.

Эксперты сходятся на том, что самоназвание русичей изначально звучало как "руски". В. И. Даль весьма остроумно подмечает причины контринициатического удвоения буквы "с": "встарь писали правда руская; только польша прозвала нас россией, россиянами, российскими, по правописанию латинскому, а мы переняли это, перенесли в кирилицу свою и пишем русский"

Русалка принадлежит к специи демонов нави. В отличие от кикиморы, обитающей в лесу, и полудницы, ареалы обитания русалок включают в себя леса и водоемы, в том числе прибрежные территории. Русалки, кикиморы и полудницы являются марами (гиппоморфными демонами нави).

Имена кикиморы (cauchemar) и полудницы (daemon meridianus) не являются "другими названиями" русалок, в отличие от берегини, под титулом которой фигурирует русалка прибрежных областей. Значение слова "берег" (ср. англ. "bank") в индоевропейских языках по сей день позволяет прослеживать амбивалентность в смыслах "границы" и "хранения", которые крайне важны в контексте понимания характера русалок.

Берег как граница, рубеж имеет две ярко выраженных функции: спасительную и губительную. Для рыбака берег становится началом безопасной земли, а для несчастного человека, преследуемого пчелами, началом безопасной воды. Губительное в одном контексте становится спасительным в других случаях. Аналогичный символизм имеет порог, равно как и любая граница, стражами которой по-определению являются берегини.

Это находит свое прямое отражение в распространенном древнерусском (сохранившемся ныне в Болгарии) представлении о русалках - длиннокосых и крылатых обитательницах края света, откуда они приходят на Русалии. Образ русалки для древнего русича был неотъемлем и от копыт. Встречали русалок специально подготовленные дружины русальцев, представлявших собой регулярный инициатический союз, в котором секреты культа русалок передавались из поколения в поколение. Край света означал конец нашей территории и начало чужой - явление русалок естественным образом воспринималось в данности этой стороны - именно потому, что та сторона и есть чужая. С точки зрения яви навь представлена границей: горизонтом событий, на котором отражается, как на топографической карте, реальность иной стороны. Этим объясняется локализация ареала обитания русалок на краю известного человеку космоса, а не за краем.

Край соотносится с периферией, что находит свое отражение в том числе в примитивных обрядах, набравших популярность в средние века, когда ряженые совершали вторжение в деревню с стороны огородов. Парализованный христианской пропагандой интеллект европейских народов переставал реагировать на что-либо, кроме грубых раздражителей, в результате чего из общей феноменологии демонизма явственно выделился элемент фобии. Так-же, как и по всей Европе, русские ряженые последних веков называли именем русалок не конкретных существ, а одну отдельно взятую функцию, которая могла быть в общем и целом присущей всем демонам. То обстоятельство, что народ не забывал прибегнуть к антиповедению - вывернуть одежду, совершить шутовскую гендерную трансформацию и завыть неприятным голосом, на самом деле не становится указанием на особенное понимание сути происходящего. Было бы странно, если бы при переодевании злыми демонами не нужно было бы переодеваться, ну а что касается резких звуков, то невозможно говорить о них вне контекста непрекращающихся опытов безответственного экзорцизма, который давно выплеснулся за стены церквей.

В противоположность вульгарным маскарадам, традиционные праздники имели четкую структуру и участие в них было строго регламентировано. Б. А. Рыбаков приводит следующие интересные свидетельства:

Дружины русальцев (от 3 до 13 человек) формировались из местных крестьян, но принятие в русальцы было обставлено почти такими же сложными обрядами, как и в масонскую ложу. Всеми делами руководит главарь ("ватафин"), которому повинуются беспрекословно. В обычной жизни - это один из жителей деревни, но его отличает наследственное звание главаря русальцев, полученное им от дедов и прадедов. Право наследования звания строго ограничено. Главарь-ватафин является основной фигурой русалий; без него русальские празднества не могут производиться, как не может состояться церковное богослужение без священника. Только главарь-колдун может собирать волшебные русальские травы, только он знает все заклинания, он освящает знамя, он руководит играми, только ему повинуются самовилы и русалки. Только главарь выбирает новых русальцев и посвящает их. Русальцем может быть только честный, уважаемый человек, непьющий, хороший семьянин, здоровый, хорошо сложенный, умеющий танцевать и прыгать. Он должен поддаваться гипнотической силе главаря, обязан строжайше хранить русальские тайны. На сбор сведений о кандидате уходили недели. Неофиту давали наставника, заставляли поститься 3 - 7 дней, после чего в кругу старых русальцев его обрызгивали заговоренной водой со священными травами, и он давал страшную клятву исполнять весь русальский ряд и хранить тайну. Клятва начиналась торжественным проклятием за нарушение заветов: "Да погаснет очаг в моем доме, пусть змеи и ящеры совьют свои гнезда в нем:", а завершалось не менее суровой карой: "Да не примет земля мои кости:"

Перед русалиями главарь-волхв созывает русальцев, готовит на глазах у них новое знамя из нового полотна с зашитыми в углы священными травами (в том числе "перуника"), поливает знамя чародейной водой и раздает русальцам хранившиеся у него "тояги" - священные жезлы в 1-1,5 м (которые тоже снабжены священными травами), нередко переходящие по наследству от отца к сыну. Обязательной принадлежностью русалий являются глиняный сосуд со священными травами, разбиваемый ударом жезла в конце обряда, и чара с чесночным настоем, который пьют русальцы во время исступленного ритуального танца. Этот же настой дают пить больным для исцеления. Почитание чеснока засвидетельствовано древнерусскими поучениями, а разбитые в черепки священные сосуды найдены М. А. Тихановой в святилище IV в. Русальцы надевают венки, увитые самовильскими цветами, и подвешивают к поясу и к обуви звоночки, звенящие при ходьбе и танце.

Непременным участником русалий является флейтист ("свирец", "свирач"), знающий особые самовильские, русальские мелодии. Дружины русальцев переходят из села в село по кругу - так, чтобы к концу русальной недели вернуться в то село, где проживает главарь. "Там, где они прошли, нивы цветут и обещают хороший урожай". Во всю русальную неделю русальцы не крестятся и не молятся по-христиански ни при каких обстоятельствах. Русальские "игры" состоят в хороводах ("хоро") и разнообразных танцах и прыжках (в Стоглаве - "плясание и скакание"). Танцы ведутся в быстром, бешеном темпе, когда кажется, что русальцы не касаются земли. Главным мотивом являются "разнообразнейшие формы извивания", что заставляет вспомнить бичуемое русскими церковниками XI - XII вв. "многовертимое плясание". Пляска сопровождается восклицаниями, вскриками. Игра завершается тем, что "русальцы доходят до исступления и падают без чувств". Самая темпераментная заключительная самовильская мелодия носит характерное название "флоричика", подчеркивающее аграрно-магический облик русальских игр.

В своем стихотворении "Русалка" известный русский драматург Пушкин верно передал обаяние индоевропейского образа демоницы, ставшего известным образованному человеку XIX в. н. э. не в последнюю очередь из европейских индологических и фольклорных источников, пробуждавших в сознании поэта удивительные сочетания примитивного заимствования суеверий с опытом тысячелетней демонологической традиции. В случае отсутствия заимствований традиционных компонентов, образы мифологии в творчестве современников вырождаются в футуристическое провидение реалий дисней-ленда, как это происходит с Андерсеном ("Русалочка") и Лермонтовым ("Русалка").

Над озером, в глухих дубровах,
Спасался некогда монах,
Всегда в занятиях суровых,
В посте, молитве и трудах.
Уже лопаткою смиренной
Себе могилу старец рыл -
И лишь о смерти вожделенной
Святых угодников молил.

Пушкин пересказывает достаточно известный сюжет о встрече отшельника с лесной демоницей - ракшаси. Плененный красотой и мудростью девичьего облика, отшельник достигает просветления и отправляется в навь. Пушкин достаточно осторожен в том, что касается моральной интерпретации, но вместе с тем отказывается от попыток заглянуть за грань и проследить весь путь к истокам Небытия, который отшельник вместе с любезной русалкой предпринимают рука об руку.

Навь для демона нави не представляет собой "неведомого пространства", а избрание в спутники именно отшельника, по-определению владеющего не только определенными магическими техниками, но и силой отложенного акта праведности, четко свидетельствует о целеполагании прорыва по ту сторону нави. Пушкин в общем и целом отдает себе отчет о том, что за специю из себя представляет русалка:

У лукоморья дуб зелёный;
[...]
Там чудеса: там леший бродит,
Русалка на ветвях сидит

Лукоморье представляет собой береговую дугу - границу яви (обитаемой земли) и нави (океана). В соответствие топологии изначального мира, где "место" "яви" занимает Хаос Сущий, а "нави" Хаос Небытийный, на грани между ними происходит из дыма спиральный мост творения, на эквиваленте миров которого - ветвях мирового древа - и определеяет Пушкин место русалки. Это тот самый край мира.

Характерное чувство тревоги присутствия, испытываемое избранником русалок при приближении к роковому порогу и отмеченное Пушкиным в сюжете о русалке и отшельнике, не оставляет без внимания и Гейне, под лермонтовской юношеской сентиментальностью которого скрыты краеведческое чутье и глубокая связь с Традицией ("Ich weiss eine alte Kunde", - лейтмотивом повторяет немецкий поэт в своих произведениях). Гейне излагает свои соображения по поводу известной из рейнской мифологии демоницы побережья Лоре-Лей:

Ich weiss nicht, was soll es bedeuten,
Dass ich so traurig bin...

Свои размышления он венчает блистательным сообщением о собственной конвертации:

Я верю, что волны поглотят
Лодочника с челноком;
И это своей песней
Сделала Лоре-Лей.

Склонность к духовному познанию приводит на путь сотрудничества с русалками, в то время как жажда мирской славы туманит взор, заставляя думать о рентабельности творчества, о его пригодности для понимания примитивными умами современного человека. Это худо не обошло стороной Лермонтова, который, впрочем, имел опыт контакта с русалками, которые в конце концов сочли его достойным и подали руку помощи, без чего нельзя даже и подумать о том, чтобы покинуть этот мир, а тем более сделать это в весьма юном возрасте.

...я сжал ее в моих объятиях со всею силою юношеской страсти, но она, как змея, скользнула между моими руками, шепнув мне на ухо: "Нынче ночью, как все уснут, выходи на берег", - и стрелою выскочила из комнаты. В сенях она опрокинула чайник и свечу, стоявшую на полу. "Экой бес-девка!" - закричал казак, расположившийся на соломе и мечтавший согреться остатками чая. Только тут я опомнился.

Часа через два, когда все на пристани умолкло, я разбудил своего казака. "Если я выстрелю из пистолета, - сказал я ему, - то беги на берег". Он выпучил глаза и машинально отвечал: "Слушаю, ваше благородие". Я заткнул за пояс пистолет и вышел. Она дожидалась меня на краю спуска; ее одежда была более нежели легкая, небольшой платок опоясывал ее гибкий стан. [...]

И щека ее прижалась к моей, и почувствовал на лице моем ее пламенное дыхание. Вдруг что-то шумно упало в воду: я хвать за пояс - пистолета нет. О, тут ужасное подозрение закралось мне в душу...

М. Ю. Лермонтов. Герой нашего времени

В описании русалки Лермонтов указывает на такие характерные черты, как дневная и ночная амбивалентность. Русалка появляется днем - герой видит ее на крыше избы, что находится в соответствии как с определенными представлениями европейской демонологии (ср. с альпийскими "Sennentuntschi", которые покрывают крышу кожей возлюбленного в знак признательности за то, что тот осуществил ритуал сексуальной магии с целью их вызвать), так и с самой космической структурой традиционного дома. Диурническое явление русалки повергает героя в сумеречное состояние, которое длится до ноктюрнального второго пришествия демоницы.

В древнерусских христианских обличениях язычников русалки часто представляются свитой Макоши, богини, которую те же источники недвусмысленно сопоставляют не только с Гекатой, владычицей преисподней, имеющей, как нам известно, непосредственное отношение к культу Дикой Охоты, но и с другой фигурой русского пантеона - Пятницей, таинства которой неразрывно связаны с культовым комплексом тринадцати Пятниц и тринадцати Русалий: тринадцати годичных явлений Великой Путницы. С другой стороны совершенно несомненно, что распространенным мотивом вышивок с Макошью является общество обеих Рожениц (нередко имеющих облик системообразующего тотемного зооморфа: важенки или рогатой лошади), а это говорит о следующем: "главная русалка", изображенная между двумя Роженицами, занимает место Рода - персонифицированной прокреативной энергии Предка - таким образом и являясь Родом для всей нации, получающей истинное рождение.

Гиппоморфизм русалок как представительниц свиты Дикой Охоты отмечается экспертами в неизменном присутствии в празднованиях Русалий элемента ряжения конем. Помимо ношения лошадиных масок, этнографы упоминают маскарадных (нарядных) кобыл, которых водили наиболее опытные русальцы. В этом месте налицо определенная неточность, потому что мы имеем более полную информацию: нарядных кобыл русальцы носили на себе, а никак не наоборот.

Представление о крылатых демоницах-русалках, упомянутое выше, широко представлено в русском народном костюме и изобразительном искусстве. Русалки представлены крылатыми демоницами, имеющими копыта и рога, девами-танцовщицами с длинными рукавами, традиционно исполнявшими в костюме функцию рога изобилия и позволявшими девушкам в танцевальном обряде имитировать русалок. Образ "птице-дев", апеллирующий к демонам воздуха, является обшим указанием на принадлежность русалок к марам, а именно, на неразрывную связь тех с пустотой, темным пространством и туманом нави. Видный исследователь фольклора Б. А. Рыбаков приводит описание диадем русских княгинь, но, к-сожалению, убегает в дебри примитивных аграрных суждений от глубокого анализа мистической иконографии. Он описывает двух крылатых русалок, "орошающих растения", но ни словом не касается того, что растение и роса являют собой иерограмму цикла жертвоприношений.

...у шеи ряды синих волн, означающих или водную стихию вообще или же, учитывая небесную область обитания крылатых дев, "хляби небесные". Ниже волнистых рядов на синем фоне показаны крохотные белые кружки, означающие дождевые капли или капли "росного тумана". Одно крыло у каждой птице-девы приподнято, а другое, обращенное к зрителю, обязательно украшено крупным "крином", символом прорастающего растения. Точно такой же "крин" помещен в особом кружке в центре колта. Все это связывает композицию лицевой стороны в единое целое, подчиненное основной идее аграрномагических представлений - орошению молодых растений. Растение показано в самой начальной стадии роста.

Эксперты находят определенное сходство между мотивом диадемы и стихами экваэлитских преданий, описывающих орошение молодого жеребенка слюной длиннорогих сестер-кобылиц.

В некоторых европейских регионах - и в особенности в последние столетия - культ русалок подвергается существенной девиации и сближается не столько с классическими представлениями о злом духе, не находящем удовлетворения своих прижизненных амбиций (как это происходит, например, с известными из японской культуры духами онрио), сколько с идеалами романтической литературы, вплотную сближающимися с жанром западного фильма ужасов.

Образ японских онрио, которому жители островов, взрастивших Акутагаву и Миике, обязаны богатому евразийскому наследию, воспринятому через айнов и устоявшему в неравной борьбе с китайской культурной экспансией, в современном кинематографе обретает черты, гораздо более близкие к индоевропейской народной демонологии, чем наивные представления академических кругов Европы наших дней. Одним из известных персонажей европейской демонологии является так называемая русалка-колодезница, хранящая таинство священного колодца пустоты. Дети падают в колодец и оказываются в гостях у русалки, которая преподает им различные техники экстаза, а затем помогает выбраться наверх. Возмужав, дети становятся провозвестниками идей русалки, промискуитета, инцеста и скотоложества, убивают родителей, соседей и, вооружившись лопатами, расширяют колодец до тех пор, пока вся деревня не обрушивается в океан, что сокрыт под землей. В поздней адаптации братьев Гримм сказка принимает ярко выраженные демоноборческие черты, что не мешает прослеживать образ русалки-колодезницы - отныне принуждающей детей к тяжкому труду и препятствующей их здоровой социализации. При осмыслении сюжета о Садако эксперты приходят к выводу о наличии параллелей с образом русалки, появляющейся из колодца.

Основой того представления о русалках, в рамках которого они фигурируют как незалежные или неупокоенные "возвращенцы", является невежество, ставшее причиной терминологической подмены. Нет никакой нужды указывать на то, что любое тело может быть оживлено - начиная с каменной или глиняной статуи, заканчивая человеческим ребенком или трупом. Но при этом еще меньше нужды мы усматриваем в культивировании мертвой органической формы, к которому в конечном счете сводятся воспевания гальванизированных покойников и "бесплотных привидений". О принципах оживления и обмена, равно как и о различиях между демоном и привидением, см. "Блаженны умершие в колыбели".

Характерной особенностью терминологической подмены становится то, что она осуществляется, прежде всего, так называемыми учеными, прошедшими курс социокультурной подготовки современного мира, в то время как причастность к ней простого народа, главным образом убогого и отсталого крестьянства, может быть поставлена под вопрос. Чем еще можно объяснить то, что донесение, в котором говорится о том, что "родственники сего насильственною смертию умершего, за упокой души, разбивают красное яйцо на его могиле; при чем призывают русалку и часть блинов, принесенных для поминовения, оставляют ей в жертву" (Д. Зеленин Умершие неестественной смертью и русалки), без колебаний приводится как свидетельство отождествления проблемного мертвеца или "того, в виде чего он вероятно вернется как ходячий мертвец или привидение", с русалкой? Для человека, остающегося в здравом уме, несомненно, что обряд, описываемый в документе, предпринимается с целью умилостивить русалку как психопомпа. То же самое относится и к любому "поминальному обряду", который, впрочем, антитрадиционен и является современным изобретением человека, вытеснившего недоступную ему инициатическую актуальность за пределы виртуального "будущего", находящегося "за гробовой доской". Будучи изобретением, лишенным корней, он, этот обряд, не может вызывать нареканий как нечто, в чем фигурировало бы "забвение истинной подоплеки" обряда, но это не мешает заметить, что в структуре его сохраняется формальная иерархия, а подмена понятий осуществляется уже на стадии интерпретаций и академических обработок.

Вопреки обскурным представлениям антропологов, народная мудрость всегда была в состоянии провести четкие линии разграничения между видами одержимости. Во многих русских селах русалками называли конкретных лиц, живущих по-соседству и, выражаясь современным языком, "продавших душу русалкам". Аналогичные обычаи существовали в Европе, где "ведьмами" называли колдуний, подразумевая их не человеческую, но демоническую природу. Исследователи отмечают любопытные параллели между феноменологией инициатических обрядов, которые и становились основой истинного рождения и обретения той природы, и антропологическими заблуждениями о народных суевериях. Так, погружение в прорубь в ряде случаев было необходимым шагом на долгом инициатическом пути. Вода, так же как и огонь, представляет собой "открытую дверь" сообщения между мирами.

Известный русский поэт начала XX в. н. э. Есенин так описывает свое переживание подготовки к отказу от ложных принципов экзистенции с перспективой трансформации и рождения русалкой:

Ты не любишь меня, милый голубь,
Не со мной ты воркуешь, с другою,
Ах, пойду я к реке под горою,
Кинусь с берега в черную прорубь.

Не отыщет никто мои кости,
Я русалкой вернуся весною.
Приведешь ты коня к водопою,
И коня напою я из горсти.

"Милый голубь" в изложении Есенина означает ложный род, к которому привязало человека рождение из чрева женщины. Поэт детально описывает свое непонимание, ясно передает суть претензий к ложному кумиру, разоблачая того как покровителя женщин. К однополой связи с "милым голубем" принуждает его социум, но духовная сила ведет поэта к травматическому разрыву и поиску истинных истоков неиссякаемого блаженства.

Традиция учит, что демонопоклонник не является смертной органической формой жизни, но представляет собой пустой прах, скрепленный демоническим помыслом. Неуклонное служение делу гиппоморфных демонов, включая розового коня весенней гулкой ранью, позволило Есенину продолжить свое существование в именитом роду русалок, что и означает реализацию русской судьбы, великой ступенью на лестнице которой становится последняя свадьба истории и возвращение к истинному истоку - к предку, которым является русалка.

 

См. тж. Мары и Эльфы

и Демоны Шотландии

и Февральские Русалии и День Св. Валентина

и Долина Русалок