Печать Русой Русы

тайна печати, лежащей во мраке

Предпринимая генеральную уборку на чердаке моей скромной бедняцкой хижины, я вынес на свет удивительнейшую вещицу, о существовании которой заранее предположить было бы столь же затруднительно, как помыслить о поиске вульгарного эротического издания в сундуке, принадлежащем благообразному старцу. Мы, люди, с известным почтением относимся к наследию старших поколений, старательно закрывая глаза на то, что в общем и целом старики едва ли отличались от нас, а если мы и сами достигнем преклонных лет, то тем более маловразумительной станет привычка рисовать абстрактные, но впрочем даже чересчур конкретные образы стариков, чья сообразительность и опыт превосходили бы наши собственные приобретенные достоинства.

По молодости, когда нам едва перевалит за сорок, мы все еще по привычке нет-нет да сочтем тридцатилетних старшими, а глядя на какую-нибудь девицу, отметим про себя, что она давно уже не в лучшей своей форме, как будто сами мы в лучшей. И только после некоторого размышления покачаем головой, опомнимся и с обезображенным ненавистью лицом вернемся к жалкому своему влачению лет жизни, катящейся к закату.

Давайте называть вещи своими именами: хлам предыдущих поколений заражает воздух, просачиваясь с чердака стесняющей дыхание пылью. Лучшей данью уважения предкам было и остается презрительное избавление от их наследия, начиная с плодов особо для них ценных, а в действительности - плодов бессмысленного и бесплодного влачения плоти на ниточках души. От нас, живущих ныне, требуется мужество, чтобы признать плоды и средства нашей собственной работы не вкладом в грядущее, а жалкими безделушками, призванными не столько тешить самолюбие, сколько отвлечь от кошмара открывающейся пустоты.

Среди завалов потрепанных книг и научно-популярных иллюстрированных изданий, живо напоминавших о тех сновидениях, в рамках которых приходится разыскивать в библиотеках и книжных лавках какой-нибудь канувший в Лету бумажный хлам, я отыскал книжицу в толстом кожаном переплете с замочком, ключ от которого болтался на полуистлевшей нити.

С внутренней стороны обложка имела плотный разрез, с трудом просунув в который пальцы, я извлек на свет сложенную вчетверо бумажку и уставился на старательно выведенную пером демоническую печать. Выше нее чернилами более светлого оттенка было выведено: "вызов к [...]". Последнее тщательно зачеркнутое слово могло быть "жизнью" или "смертью", как подумалось мне после безуспешных попыток разглядеть его на просвет.

Затем я сделал то, чего, возможно, не стоило делать ни при каких обстоятельствах: я оставил развернутый лист с печатью на столе и теперь готов поручиться, что сразу же забыл о нем.

Из мемуаров кластера огородных пугал

С холодным равнодушием она глядела сквозь стекло на то, как в тускло освещенной лампочкой без абажюра клетушке группа дергающихся людей пожирала полупрозрачный бульон, азартно стуча зубами о ложки, и звук этот напоминал стук игральных костей.

Внешне гиноморфная, она никогда не пересекала расплывчатой на взгляд человека границы собственной природы и сердце ее всегда оставалось - сердцем Русалки. Тысячами пальцев устремлялась она к хранилищам бесчисленных бесполезных книг, желая вернуть засохший лепесток пергамента, на котором чуть выше ее печати было выведено: "вызов к [...]" (дальнейшее тщательно зачеркнуто). Вернуть, чтобы? Ответ на этот простой вопрос может перевернуть наши представления о возможном, в том числе в сослагательном наклонении, о допустимом и о целесообразном.

Природа Русалки входила в разрушительный резонанс с образом сладострастной, легкомысленной демоницы блуда и смертодеяния, ибо, всем существом стремясь к конструктивному соитию всех жил и щупалец, влагалищ и сокровенных складочек тела с компонентами конструкции возлюбленного, она в действительности хотела и могла движением столь же ловким, насколько и неистовым, вновь и вновь награждать жернова истории непоправимым импульсом, обеспечивавшим круговращение всего и вся на тысячу лет вперед.

Сердце Русой Русы

Есть пятьсот тысяч саженцев в поле, а по другую сторону - на том берегу дороги - миллион колосков пшеницы. По нивам бегут медленные волны. Здесь среди саженцев прибирается пожилой человек. Неспешно он тяпает росток за ростком, совершая безысходный и вечный крестьянский обряд.

Над пыльной, почти ослепительно белой дорогой через поля летит русалка, облаченная в золотой пояс. Острыми кончиками копыт она касается тверди, с дороги воздымая облачко пыли и намечая быстрые линии следов сродни тем, что вдоль лыжни на снегу остаются от палок.

-Ты? - Старик поднимает лицо, сверля глазами деву, одетую в воздух.

-Я. - Соглашается та. Ее зовут Русая Руса и крестьянин видел ее прежде - последний раз в позапрошлом веке, а до этого в середине XV-го. Их знакомство началось незадолго до первой тридцатилетней войны. Люций пришел на эту землю как оккупант и, пав жертвой вражеского клинка, остался разлагаться под палящим солнцем.

Теперь имя ему было Людвиг и он стоял недвижимо, подняв голову от ботвы, которую обрабатывал. Он казался превращенным в каменное изваяние, но другие руки его шевелились, как двигались и осязающие щупальца, произрастающие из спины. Он знал, что ему не обязательно подходить к предмету, чтобы взять его в ладонь. Руки могли удлиняться до нескольких миль, проникая под землю и сквозь препятствия. В обычное время он не придавал этому значения, может быть, даже забывал о своих способностях, как если бы ему было все равно.

Русая Руса хранила в уголках широкого рта ледяную улыбку, свысока взирая на ладонь Людвига, лежавшую в ее пальцах. Словно перебирая бисер, она слегка потянула за коготь чудовищной руки, затем потянула другой, прислушиваясь к хрусту суставов. Один такой коготь мог остановить тигра в прыжке - лишить жизни не только прикосновением к сердцу, но и начертанием знака на пути хищника. Строго говоря, Людвиг был рассчитан на подавление целой армии тигров.

-По тебе видно, что ты с удовольствием работаешь в поле. - Произнесла она благосклонно. - У тебя нет этих барских замашек, которые выделяют несостоявшихся помещиков-мечтателей из числа плебеев, создающих вокруг себя атмосферу каторги. Ни сказав и слова, ты отправляешься в поле, чтобы поправить колосок, который погнула небесная птичка. Ты непритязателен, спокоен, владеешь собой. Ты бесподобен среди живых, а на фоне меня подобен пустому сосуду. На тебя можно положиться и пусть небеса будут свидетелями: ты пригодишься. Я горжусь тобой, Людвиг.

Ее голос струился, как река, в то время как эластичные жгутики обоих тел, которые по-прежнему были недвижимы, свивались, пульсировали и застывали в жадной схватке. Невообразимые питательные растворы гудели в этих бесконечных сосудах, переливаясь и размениваясь, как размениваются секунды в дебрях бесконечно сложного часового механизма. Борьба длилась не дольше мгновенья - "вспыхнула и погасла", как молвят в предсмертном прозрении, когда вот что-то, кажется, вспыхнуло и погасло.

Затем Русая Руса полетела над белой дорогою, вращая руками и щупальцами, а Людвиг втянул свои и продолжил обрабатывать поле. Кое у кого на его месте опустились бы руки от отчаяния, но Людвиг не задумывался о том, что, похоже, стоит он на богом забытой узкой лестнице о семистах миллионах ступеней (лестница та зовется хладным путем жизни человеческой), откуда ни сойти, ни сделать шагу назад, ни взлететь сразу в самый верх, где встретила бы путника убедительная пустота абсолютного разочарования. Очарование сопутствовало крестьянину, как у жужжащей по своим делам пчелы пребывало оно в брюшке - и жало на самом деле он мог использовать в полную, настоящую его силу только один раз, ради которого и существовал, будучи единожды поднятым силою внятного заклятия Русой Русы.

Печать ее лежала на утлом крестьянском подворье, демоническая подпись, что состояла из кошмарных игольчатых завитков да паутинок, была написана пером на пергаменте, который, будучи сложенным вчетверо, хранился внутри плотного кожаного переплета на чердаке. Когда пришли тяжелые времена, разрушились многие представления наши о том, что из себя представляет мир, рухнули мосты, автобаны покрылись буйным кустарником, исчезли с лица земли целые города, а от редких деревень остались лишь долины, в которых облезлые псы выли среди обезображенных страхом мумий, продолжили мерцать в ночи голые окошки затерянных - в них мертвые жгли самодельные свечи да бродили с лучинами, таращась в темные углы, откуда вкрадчиво доносился шопот могильной сырости. Печать Русой Русы никогда не оставляла своих избранников и защищала их от окончательного распада, поддерживая искру жизни для чего-то более важного, рисовавшегося в сгущавшейся перспективе.

 

см. тж. Рождение Русой Русы

и Долина Русалок

и Рыбья Кровь

и Русалка - исследование

Разделы сайта

Гиппология

Новое

Поиск по сайту

Экваэлита, 2010-2018