Источник живота

тайна одного острова и его обитателей

-Все дозволено, только красного и черного не берите. - Предупредительно заметил невысокий крепкого сложения господин с усами, напротив меня выуживавший вилкою из сосуда причудливую рыбину, столь аппетитно выглядевшую, что не оставалось более сомнения в компетентности моего советчика. На длинный стол, называвшийся "шведским", по традиции выкладывали все имевшиеся в запасе кушанья, но, стоило зазеваться, и у гостя в тарелке оказалось бы что-нибудь неудобоваримое, предназначенное для внутреннего пользования и оттого популярное среди слуг, на людей же оказывавшее воздействие электрического разряда.

Служанка - великолепного сложения, хотя и бледная девица почти двухметрового роста с толстыми косами, спокойно лежавшими на плечах, была, судя по всему, из местных, принадлежа к одному из племен, практиковавших до сего дня кровную месть, которая, как первородная вражда, отравляла сосуществование соседних островов. Я с некоторой опаской поглядывал на нее, избегая красных и черных блюд, на которые эта девица взирала с едва скрывавшей вожделение невозмутимостью.

"Возможно ли, чтобы виды наши были биологически несовместимы?" - Размышлял я, не будучи в силах разгадать одну анатомическую загадку, поневоле занимавшую воображение при виде двухметровой девицы, ведь если гениталии ее масштабировались сообразно телесным пропорциям, то в постели она не только задавила бы представителя нашего рода, но и не встретила бы его сопротивлением, какое характерно для сочетающихся особей в их узких местах. Все так, если исходить из критерия роста, но что, если бы имел место обратный процесс, какой, в частности, находил свое зримое выражение в уменьшении массы груди при общем сохранении остроты сосков?

Гастрономическое пристрастие аборигенов к красному и черному могло с течением столетий оказать на их вид воздействие, которое привело к необратимой мутации и некоторые ее черты могли шокировать неподготовленного, а потому уязвимого европейца.

Усатый господин, который по доброте своей спас меня от конфуза с блюдами, обедал за столиком у окна и я поспешил занять место напротив него, понимая, что ежеминутно рискую угодить в ловушку незнакомых обычаев, и рассчитывая при этом на содействие более опытного человека, объединенного со мною идеей той солидарности, которая способствует сплочению всех иностранцев, если те собираются в зарубежном ресторане, управляемом суровыми местными жителями. Фамилия господина была Рукавичников, а звали его по имени-отчеству Арием Цесариевичем. Странное это сочетание он повторил с особой членораздельностью, дабы исключить всяческое недопонимание.

-Арий Цесариевич. "А" как Антуанетта, "Р" как Рейнхольд, "И" как Иннокентий, "Й" как финское Йуусо. - Еще раз сказал он и, пристально глядя на меня, отпил глоток минеральной воды. - В бытность мою гимназистом каждый новый преподаватель из тех, что, не выдерживая напряжения, сменяли друг друга, в первый же день приглашал меня к себе и переспрашивал. В зависимости от почерка в ведомостях, имена мои путали то так, то по-другому, а иные писали столь неразборчиво, что это все превращалось в решение занимательной шарады.

-Понимаю. - Я кивнул, подумав о том, что глубинная травма, нанесенная в школьные годы Арию Цесариевичу, по сей день принуждает его возвращаться в разговорах к тем ранним годам. Словно в подтверждение моих слов, он продолжил:

-В школе была у меня интересная учительница русского языка, женщина старой, сталинской, а может быть и ленинской закалки. Она искренне негодовала, когда слышала неправильность в нашей речи, и вот одним из ее пунктиков был "который час". Нельзя говорить "сколько времени", заламывая руки, убеждала она учеников, а надо "который час". Представляете? Но позднее я подумал, а почему не надо "сколько времени"?

-Почему?

-Вас это, я вижу, тоже взволновало. Вот я и спрашиваю, так сказать, в воздух, почему нельзя говорить "сколько времени?" Я с тех пор до дня сего говорю "сколько времени", даже бывает специально прячу часы и ищу какого-нибудь интеллигентного человека, чтобы проверить свои теории. И ни разу не было так, чтобы не поняли они вопроса уст моих, все отвечали и отвечали, сколько времени, и, если вы хотите знать, что я об этом думаю, то они вели себя как собаки Павлова.

-Вы это подметили очень точно. Человек управляем примитивными...

-Не в том дело! Говорить "сколько времени" - это правильно, правильно, а "который час" - ложно!

Голос Ария Цесариевича прозвучал отрывисто и резко, заставив меня вздрогнуть.

-Смотрите сами, время существует только когда мы идем. - С жаром продолжал он, позабыв про стакан. - Чтобы остановить его, достаточно замереть, а чтобы попасть в прошлое, например, посмотреть или изменить там что-нибудь, придется сделать шаг назад - точно по своим следам. А "час" - понятие абстрактное, более абстрактное чем время. Невозможно определить, что такое "час".

-Я понимаю, что вы имеете в виду, дорогой мой Арий Цесариевич. - Осторожно согласился я. Он раздул ноздри и резко опустил стакан на стол. В его глазах сверкнули зловещие огоньки.

-Время мы можем измерять чем угодно и как угодно. Например, метрами или фунтами. "Сколько времени" - это самый естественный вопрос, который только может послужить объединяющим мотивом философского и бытового осмысления феномена, о котором я толкую. Время - плывет. Время сыпется и оно хранится. Но это не суть его, ибо время - делает то, что делает то, что делает его временем.

Будучи до корней моих волос сраженным красноречием и остротой ума моего нового знакомого, я еще раз поблагодарил судьбу за то, что мне выпала честь обрести в его лице верного товарища. Я рассчитывал на помощь со стороны Ария Цесариевича, который, несомненно, лучше меня был знаком с нравами аборигенов.

-В моих покоях, - раскурив сигару, обратился я к нему, - по вечерам бывает очень неуютно, а потому я хочу вас попросить привести ко мне девицу из местных, но сразу же замечу, что имею обыкновение погружаться в сон и, если на то будет расположение светил, то прошу разбудить меня, но не так, как это делают люди, лишенные вашей тонкости, а со всей осторожностью. Дорогой Арий Цесариевич, не сочтите это за каламбур, но будите меня так, чтобы не разбудить!

Я дружелюбно рассмеялся, выпуская дым, и Арий Цесариевич, несколько секунд сдерживавшийся, невольно последовал моему примеру.

-Конечно же, - сквозь смех отвечал он, - я готов поручиться, что вы не хотели бы просыпаться по пустякам, но проблема не в этом...

На его лице возникло выражение озабоченности.

-Дело в том, - продолжал он серьезно, - что у местных существуют строгие правила в том, что касается гендерной коммуникации с инородцами. В этом отношении они очень и очень консервативны.

-Мне они показались милыми и открытыми людьми. - Я цокнул языком.

-Такими они выглядят лишь снаружи. Со своей стороны я приложу все усилия к тому, чтобы уладить возможные рассогласования, но все же в деле этом есть подводные камни.

-Например?

-Вам это может показаться нелепостью, но они принимают нас, приезжих, за чернокожих пигмеев и не различают в лицо.

-Расовые предрассудки не должны становиться преградой на пути, который предпринимает пламенное сердце, если оно желает воссоединиться с предметом своего интереса. - С достоинством произнес я, но Арий Цесариевич, не внимая моим словам, продолжал:

-Вам придется, если вы хотите ближе познакомиться с таинством грехопадения и порочного зачатия, каким понимают его дикие племена, совершить путешествие в их деревню, которая расположена в двух верстах отсюда.

Слова эти звучали разумно и мне не оставалось ничего иного, кроме как согласиться с правотой Ария Цесариевича.

До деревни исправно ходило транспортное средство, которое местные жители именовали "двойкой". Это была конструкция из ровных бревен, поверх которых был положен досчатый настил - достаточно широкий для того, чтобы на нем умещалась пара плетеных кресел. Водитель двойки - обнаженный выше пояса человек богатырского сложения - с ловкостью кошки выхватывал выкатывавшееся сзади из-под настила бревно и заталкивал его под передок, тем самым обеспечивая непрерывное поступательное движение повозки. При всем проворстве, жесты и прыжки могучего аборигена были проникнуты особой медлительностью, свойственной тому, кто обладает бесконечной уверенностью в себе, а потому позволяет собственной фигуре возноситься на волнах задумчивости.

В какой-то момент, словно бы зазевавшись, богатырь опустил стопу слишком близко к передку двойки, широкая штанина зацепилась за бревно, раздался треск рвущихся тканей и костей, а спустя секунду корма машины выплюнула измочаленное тело. То оставалось неподвижным лишь мгновенье, после чего вскочило и, не выказывая ни стеснения, ни конфуза, ни малейшего признака хромоты, вернулось к исполнению своих обязанностей. Сгорая от любопытства и ища разоблачения интриги, я покосился на Ария Цесариевича, который поджал губы, давая понять, что озадачен не меньше моего.

На ратушной площади к нашему приезду поставили длинный русский стол, в устройстве которого бросалась в глаза одна небольшая странность: он был чрезмерно высок для гостей. Местные безмолвно бродили вокруг, как привидения на ходулях - привидения исполинских цапель, периодически наклонявшихся к блюдам, чтобы поклевать. В стремлении отыскать разгадку таинства мгновенной регенерации ямщика, я зачерпнул пригоршню красных ягод и приблизился к одетой в древнерусский сарафан островитянке - породистой представительнице племени. Пожалуй, она была рослой даже среди своих, а что касается нас с Арием Цесариевичем, то мы оба, задирая головы, оказались бы прямехонько у нижнего окружия ее крепкой груди.

-Добрый день! - Обратился я к застенчивой девице, стараясь придать голосу ту высокую и скрипучую остроту, которая, как я осмеливался предположить, должна была соответствовать представлнениям о пигмеях. В чужом краю превыше всего ценится последовательное внимание к обычаю, пытливое исследование устоявшихся компонентов логики поведения, репродуцируя которую вчерашний турист назавтра расположится у дружеского кострища, как свой среди своих.

При этом я поднял к ее лицу ладонь, стараясь показать лакомые ягоды с лучшей стороны. Тряхнув косами, она наклонила голову и стала беззвучно поедать угощение. Я чувствовал кожею прикосновение влажных губ, а горячим дыханием овеяло пальцы, которые от напряжения немного подрагивали, ведь, понимая, что прирученная мною сила урагану подобна, я приходил в ужас при мысли о том, что может произойти, если вдруг ее настроение переменится.

Немногим погодя мне пришлось оставить моего любезного друга Ария Цесариевича в одиночестве у стола, потому как был я приглашен в покои аборигенов, пожелавших наградить меня, как было принято поступать в их краях с особо приглянувшимися пигмеями, если те проявляли достаточное уважение и с тактом подходили к уникальному местному колориту. Так я оказался в избе вместе с той рослой островитянкою, обладавшей весьма острым язычком, изъясняясь на котором, она поведала мне, что зовут ее Нивою в честь песчаного цвета нивы злачной, ветряной, напоеваемой благоуханиями знойного июля и пениями сладкозвучной горлицы.

Пригубив же от чаши сквернодеяния и колдовства, я охмелел и, оставив дремлющую Ниву, отправился исследовать внутренние области прохладной избы, где надеялся отыскать хоть какой-нибудь след, ступая по которому, пытливый ум на шаг приблизился бы к разгадке очарования, витавшего над островом. Я спустился по лестнице в подпол, где царил полумрак, а поскольку в горле у меня от величайшего напряжения душевных сил изрядно пересохло, приложился к горлышку одной из амфор, что доверху заполняли стеллаж у ближайшей к лестнице стены. Надо ли говорить о том, что жидкость оказала на мой ум воздействие разорвавшейся бомбы, в результате чего в глазах возникло пестрое круженье, а руками я поспешил уцепиться за колонну, которая, однако, дала мне лишь секунду передышки. Спустя некоторое время я очнулся в какой-то ванне, до самых краев наполненной холодной слизью, которая у кого угодно вызвала бы рвотный рефлекс.

Положение мое было плачевным, но, не желая дать себя обмануть, я прислушался к собственным ощущениям, которые были сродни чувствам рыбы, выброшенной на песок и тем самым открывшей новое, доселе неведомое ответвление бытийственного развития. Несмотря на то, что слизь в ванне имела низкую температуру, я нисколько не опасался переохлаждения, как если бы мне была дана негласная гарантия: возрадуйся, человек, ибо теперь ты не замерзнешь.

Каково же было мое удивление, когда высоко над краем ванны во мраке возникли контуры нескольких человеческих фигур, в одной из которых угадывалась моя знакомая островитянка Нива. Выражение лица ее было смесью напряженного выжидания и тревоги, что несколько озадачило меня и, дабы развеять опасения, я улыбнулся и помахал рукою, пальцы которой двигались с доселе невероятной упругостью.

-Во время путешествия моего, исследуя подвал, я утомился и, дабы смыть пыль, позволил себе принять ванну, в которой на тот момент никого не было. - Сказал я.

-Он в нее упал. - Они переглянулись, как будто в том, что кто-то упал в ванну, состояло преступление.

-Разве возможно, чтобы я в нее упал? Поверьте, я никогда не полагаюсь на волю слепого случая... - Тщательно подбирая слова, я приступил было к оправдательной речи, но аборигены угрожающе зашипели.

-В этой ванне находится источник живота. - В голосе Нивы прозвучало спокойное сострадание.

-Источник живота в религиозном смысле? - Уточнил я.

-Источник живота в целом пребывает глубоко под землей, но части его хранимы жителями нашей страны в границах персональных поселений.

-В домах?

-В подземных областях жилых чертогов почерпнутый источник живота храним. - Терпеливо продолжала островитянка.

-Это большая честь для меня. Я счастлив соприкоснуться с источником живота.

Услышав в голосе моем уважение, Нива покачала головой, а остальные ее сородичи вздохнули.

-Ты теперь, так же, как и мы все, причастен к источнику живота и это дает тебе великое преимущество. Это не просто честь. Пойми, что есть разница между живым и мертвым телом.

Сказав эти слова заговорщицким шопотом, Нива замолчала, как будто хотела предоставить мне минуту для того, чтобы я уразумел сказанное. И вот что я понял: есть в живом теле тайная энергия, движущая его. Легко сломать тело - надави, если знаешь прием эффективной борьбы, в нужном месте, и энергия ускользнет, а тело станет подобным тряпичной кукле. Как бы ты ни старался манипулировать ею, не воссоздашь жизни, и будет удручать тебя мертвенность, присутствующая в каждом коготке, и не расправит крыльев своих мертвая птичка, не повернет головы, и клюв ее будет мертвенно приоткрыт. Великая тайна души, наполняющей каждую клеточку живой формы, это тайна источника живота. И источник этот - источник любой жизненности, источник всей жизни, холоден и мертв, безумен. Влага живота не живет, но, проникая вовне, дает жизнь. Когда, поддавшись в подполе минутной слабости, я упал в ванну, то погрузился в смерть и умер навсегда, но в тот же миг стал другим - сосудом для истечений источника живота.

Внимательно следившие за ходом моей мысли аборигены протянули руки и помогли мне выбраться из источника. Увижу ли я когда-нибудь мою родную страну и друга моего Ария Цесариевича - об этом невольно вопрошал я и ответы суровых островитян звучали отрезвляюще:

-Радиус действия источника живота ограничен нашей землей. - Страшны были откровения Нивы. Она объяснила, что действенность каждой частицы, взятой из подземного источника, снижается по мере удаления, и если бы кто-то захотел совершить кругосветное путешествие, то ему пришлось бы непременно провести его в ванне, вовсе никогда ее не покидая. Это была бы уже не жизнь, и таков натуральный парадокс жизни вечной - что она не жизнь.

-Но как посмотрит совет старейшин на то, что я, пигмей, отважусь поселиться среди представителей высшей расы? - Я лихорадочно пытался подобрать обоснования для побега.

-Кости твои будут вытянуты, плоть обработана химикалиями, кожа подвергнута качественному улучшению. Ты будешь подобен мне и через год позабудешь о собственных злоключениях и о жизни минувшей, как о дурном сне. - Звучал ответ.

В словах островитянки был великий резон, ибо кости мои можно было молоть в жерновах, раскатывать дорожным катком, растворять в кислоте - ничто не повредит жизни, покуда существует источник живота.

Покинув избу без опасений, ибо в пределах острова мне была предоставлена полная свобода, я с улыбкой остановился, взирая на суетившегося подле стола Ария Цесариевича. О, как далек был этот смертный от меня, от помыслов моих теперешних, от забот, которые отныне составляли жизнь мою. Подобно океанскому лайнеру, отбывающему в дальнее странствие, высился я и взирал на то, как прибрежное дитя обустраивает песочные куличи. А то глядело на меня снизу вверх, думая о чем-то своем, бесконечно отставшем, оставшемся на берегу, который, однако, был для него чужим - лишь привычка служила обоснованием экзистенции смертных существ.

Сезон иссяк и туристический рай опустел, но не рассеялся зной помысла моего, бродившего с лучиной во тьме ума и исследовавшего пустоту сосуда, наполнявшегося из источника, пока сам я ходил вдоль берега. Я исследовал остров, забрался на верхушку вулкана, где чуть было не оскользнулся, а потом надолго остался там, вглядываясь в жерло, где, как мне чудилось, клокотала смерть. В центре Земли собиралось озеро истечений, ибо куда еще могла подеваться основная, невостребованная часть влаги? По капиллярам земной коры, безнадежно умершей в стародавние времена - во дни вселенского рассвета, когда еще ничто не предвещало беды - сочилась слизь живота и не давала умереть планете, поверху которой скитались армии несчастных, не познавших ни падения в бездну, ни причащения к тому, что единило бы их с Землей.

Я открыл в своей тьме ярость и гнев великой пассионарности, которая не только пугала, но и причиняла физическую боль - под напором этой силы мои кости обретали удлиненные пропорции, кожа делалась мягче и ровней, а мускулатура крепчала. Мне подумалось, что изоляция, становящаяся для жителей острова неизбежностью, располагает к расцвету свободы - ибо ограничение пространства это высвобождение мысли, ищущей путей исхождения одновременно с нескончаемой жизненностью, не робеющей от угрозы нарушения жизненного пространства соседа, пересечение границ которого становится компонентом ритуала, в частности кровной мести. Современная западная цивилизация учит избегать опасных поворотов мысли, и в целом это означает не только то, что прозападный или в высшей мере европейский человек не способен мыслить свободно, но и то, что, овладевая искусством лавирования, он перестает сознавать свою несвободу. Народ, обитающий на материке, ныне лишен блага изоляции, и потому культура стерильной материковой Европы за послевоенный период не произвела и не могла произвести ничего вразумительного.

Когда я воссоединился с источником живота, то обрел свободу, управляемую безысходностью, однако у случившегося была еще одна сторона: тайна источника не была раскрыта или это было не тайной, а тем, что лежало на поверхности. Внутри меня - мертвого и бессмертного - зиждется ждущее, оно всегда ожидало часа своего пробуждения, но жизненные циклы его продолжаются за рамки человеческого поколения. Это значит, что ему, ждущему, мало одной человеческой жизни, если даже та и захотела бы проникнуть в тайну, что сберегается за ее собственным фасадом. Тайна моего существования - это тайна источника, не дающего мне умереть.

Я не располагаю сведениями о том, насколько модифицированной должна быть биохимия, сколь замедленным метаболизм, чтобы счесть процесс завершенным, но по всем внешним признакам меня нельзя отличить от Нивы. Это не оговорка - я действительно стал ее близнецом, впрочем, туристы, как правило, не различают аборигенов, так же как и те не различают их пигмейских лиц. Спустя два сезона я получил исчерпывающее представление о желаниях Нивы, постиг ход ее мыслей, научился предугадывать жесты вплоть до вздоха, а еще я заранее знал, когда она соизволит чихнуть.

Иногда это беспокоило меня и на все вопросы, которые накопились со временем, я мог бы получить ответ сам, предавшись мечтам, которые были на самом деле мечтами Нивы, но соображения симпатии и притягательность родственных феромонов заставляли меня снова и снова искать встречи, останавливаться рядом, вглядываясь в нее, как в зеркало, и слыша эхо собственных слов:

-Не забыл ли ты, в чьих чертогах, пригубив от чаши смертодеяния и яростного блуда, спустился под своды земные?

-Помню я о том.

-Дорогой мой, ты охмелел, оступился и упал, чтобы принять знание вечного хлада. Но хранилище живота там, где ты в него упал, появилось не по воле слепого случая. Это был мой источник.

Разделы сайта

Гиппология

Новое

Поиск по сайту

Экваэлита, 2010-2018