Похищенный заживо

письмо испытавшего страх горлиц

В ночи меня объял страх и я подумал, ах, каким раньше был глупцом, когда терялся над философической загадкою тревоги, чем-то томившей, тянувшей, наполнявшей беспокойством, которое в художественном своем облачном беспорядке возрастало и казалось ужасом отчаяния, до мозга костей. Теперь ночью все встало на свои места - сомнений больше не было: это страх, прошедший насквозь.

Но через что же он проник в опочивальню вашего покорного слуги, о милые горлицы, ответите ли? Я мгновенно, как только в опасности уверился, припомнил науку о выбоинке да о чревоточине, о дырочке сучка, сквозь которую, де, проходили... проникали... И вот что странным было в той ночи: я проникся мыслью о том, что ныне просочившееся не имело ничего общего с преданием старины глубокой, напротив, оно было чем-то совершенно невыразимым ни словом, ни чувством.

Я, стало быть, воскурил трубоньку мою, священнодействуя да с улыбкой приговаривая заклятия, проходясь, как положено, по косточкам со свойственной мне педантичностью, дабы и Павел Семенович перевернулся (я не забыл про него), и Дарья Борисовна окуклилася в могилоньке, поползла, поскреблась. В наркотическом предсонном бдении - бывшим таковым постольку, поскольку на языке древних греков, как вы знаете, священный паралич именуется словом "нарке", - в бдении я походил сам по себе, покуда не погасил все света и не сгорал уже от предвкушения приятных объятий Гипноса. Скажу откровенно, я люблю спать, и погружаться в сон обожаю - звенящее межсоние зовет меня, как песня естественных проявлений жизни и весны - шорох колосков в поле, гул проводов, плеск весел, мало ли чего.

И вот обычно, когда еще сон сладкий не вбирает душеньку мою до конца, тлеющим ясным умом я мечтаю, а о мечте своей поведаю вам: я хочу вечно гореть в аду, чтобы облизывали меня горлицы, и от слюны их всполохи на мне бы воздымались высоче-величе.

Ночью же темно-темно, на потолке нет светов, как бывает у вас. А как глазоньки я закрыл, так сразу же и почувствовал страх - сквозь раковинки ушей прислышалось мне, будто открылось окно, и лежал я без движения, опасаясь даже подумать о том, чтобы размежить веки, покуда приближалась ко мне тьма безмолвная.

Страшно мне сделалось и во мгновение вся будущая жизнь пронеслась перед внутренним взором, как говорят, это мозг пытается вытеснить реальные опасности формой воображения. Увидел я, что меня всего как есть, в полном теле моем и полном сознании, представьте себе, выносят за окно. Подумать только, скажете вы? Я тоже в полном недоумении - как, зачем, а главное, за что выносить тело мое в темень непроглядную? За окном-то и нет ничего в мире солипсизма, порожденном титанической моей волею - так куда и зачем, а главное за что выносить?

Известное дело, я стал припоминать, куда положил в простодушии своем пистолет - дотянуться или нет, вот в чем вопрос, и пойдет ли пуля против тьмы? Не стоит пороть горячку, убеждал я себя, все еще быть может окажется шуткою или розыгрышем, меня представят и мы все вместе сядем за спиритический стол. Но страх доводил до холодного каления, в коем светились молнии работающих мыслей.

Я оставался в ясном сознании и это пугало меня больше всего, даже больше, чем тьма. Если бы все не было так серьезно, я мог бы теперь посмеяться над давешними моими страхами, когда в мятежном волнении духа моего боялся страха - прямо так и размышлял, что боюсь, мол, я более всего страха, того, что придет ко мне страх. Эх, дела давно минувших дней.

Как-же так, как можно, спрашивал я себя, понимая, что на глаза мои наворачиваются слезы обиды. Зачем забирать меня судьба порешила за окно утащить бессердечная и кому надобно это лиходейство? Я, грешным делом, даже начал припоминать случаи похищения пришельцами. В мире этом есть столько всего, столько всего непонятного нашим мудрецам. Теперь мне оставалось с отчаянием вспоминать собственную надменность, когда думал я, что образ пришельцев это рудименты, а рудименты чего? Кто знает? Вот голым ты родился - голым ты будешь похищен, человече, да так и не поймешь правды.

И все самое страшное, как раз такое, чего я всегда боялся, стало мало-помалу за компанию подбираться ко тьме бездонного кошмара моего. А на комоде лежали лучины. Эх, лучины-лучины, вы никого еще в целом мире не спасли, ни единого человечка, ни курочки, ни тростиночки, ни невинного микроба.

Так слово за словом решимость всю мою выпили вестники ужаса, парализовали по-настоящему, и я знал про будущее - теперь не было различия, ведь оно уже началось.

Из ада пишу я это письмо, а будущее началось встарь, и ничего из того, чему нас обучали, не сбылось, не произошло. Мне никогда не говорили, к примеру, что будут протаскивать сквозь трубки, не научили, как справиться с этим, но хуже того - даровали надежду. А кто заставлял меня не думать, не анализировать самые худшие варианты? Пожалуй что и никто. Сознаньеце мое, здравый ум сами отмахивались от лучин, мол, не спасли лучины, а кабы поглядел при свете на тьму, то все и понял.

Но слава богу, есть и кое-какая справедливость, даже не кое-какая, а великая справедливость, что на рану ложится бальзамом и печатью на уста. Долго таскали меня живьем по кристаллам бесконечности и тискали, покуда не дотащили до обители - и там я глазоньками зашевелил. Не хочу вас пугать, но со временем привыкаешь называть вещи своими именами, и я теперь не говорю "зашевелил мозгами", а утверждаю, что глазоньками зашевелил, задвигал зрачками очей моих, когда завидел - кого бы вы думали, горлиц. Языками они жгли кровь в жилах моих и думал я: се, мечта, а не жизнь. И не в страхе любовь, но в любви страх.

 

См. тж. Утро в пещере

и Открытия Густава Росса

и Блаженны умершие в колыбели - эссе о колыбельных демоницах

и Вера в мару и альпа

Разделы сайта

Гиппология

Новое

Поиск по сайту

Экваэлита, 2010-2018