Тройная мандорла любви

приключения и трансформация наркобарона

Ан Рур Уаак, мадагаскарский наркобарон, столкнулся с чем-то необъяснимым, но началось это необъяснимое вполне прозаично. Утром, когда молочники на велосипедах оставляют свой звонкий товар у дверей частных поместий, а ласточки завершают облет территории улиц и возвращаются под коньки крыш, Ан Рур Уаак отправился на встречу с представителями конкурирующего картеля и проявил присущую ему осторожность, которая нашептала заглянуть в придорожную пивную, где, отерев рукавом липкую стойку и разложив накладные на товар, он заказал имбирного пива.

Глядя со стороны, вы сочли бы его за одного из тех завсегдатаев, что привыкли набираться к обеду, а после обеда вести себя и вовсе неподобающе. Однако, Ан Рур Уаак умудрялся не только пить, но и следить за проезжающими гужевыми повозками, принадлежавшими, преимущественно, мадагаскарской почтовой компании, которая, как он знал, получает весомую часть своей выручки за счет логистики картелей.

В то самое время, когда Ан Рур Уаак в очередной раз поднял глаза от стакана, на противоположной стороне улицы наметился кое-какой переполох. Наркобарон мог бы оставить это без внимания, но счел всякое дело, происходящее на улице в этот день, чреватым... Он знал своих конкурентов, понимал, на что те способны и что могут без тени сомнения провернуть, как говорится, среди бела дня у всех на глазах.

Поэтому Ан Рур Уаак привстал от стойки и посмотрел в окно. На той стороне улицы - прямо напротив окон питейного заведения два или три босяка, взяв в руки не то вудуистские жезлы, не то какие-то чертовы прутья, скакали вокруг одной девицы, которая, однако, не уделяла своим угнетателям никакого внимания и была, судя по ее виду, поглощена мечтаниями. Девушка была то-ли навеселе, то ли под кайфом - она пританцовывающей походкой, весьма сладострастно покачивая массивными филейными частями, просто двигалась вперед - у Ан Рур Уаака сложилось такое впечатление, что она шла насквозь.

Одета девушка была, как это называют, неподобающим образом. На ней был серебристый в обтяжку латексный костюм "женщины-кобылы" - все присутствовало на своем месте в этом костюме - и копыта, и массивный круп, увенчанный роскошным лошадиным хвостом, и огромная грудь, при взгляде на которую мужчины роняют слюну, а женщины торопятся увести детей.

Несмотря на то, что наркобарон был воспитан в семье пуритан и в целом не одобрял характерной для современной жизни толерантности по отношению к публичной демонстрации сексуальности, он ждал неприятных инцидентов и в целом был этим утром настроен решительно - на его лице промелькнуло неудовольствие и он дал себе слово помочь девушке избавиться от преследовавших ту босяков.

Покинув пивную, Ан Рур Уаак пронзительно свистнул, чтобы спугнуть хулиганов, и подошел к девушке, которая, казалось, вовсе не была удивлена появлением незнакомого мужчины. Когда переливавшаяся ловящими свет кобыльими округлостями девица, не слишком церемонясь, назвала свое имя, ему показалось, что она продолжает прежде начатую беседу, хотя готов был дать руку на отсечение, что не имел чести знать ее до сегодняшнего утра.

Девицу звали или думали, что зовут Виолеттой и под этим сценическим именем она числилась в службе организации детских утренников да рождественских вечеринок - по роду занятий была массовиком-затейником, по призванию - женщиной-кобылой. Как раз в момент, когда их взгляды впервые встретились - взгляд ничего не видевшей Виолетты и взгляд Ан Рур Уаака, что затаился в пивной, - девушка возвращалась из ателье портного, где осуществила свою мечту и покинула то заведение в роскошном костюме кобылы. До этого дня Виолетта работала, знаете, то там, то там - женщиной-кошкой оденется или напялит наряд самочки Микки Мауса, но не гнушалась и эпизодическими ролями - снегурочки, олененка бэмби, а дойдет дело - и ролями вроди похотливой устрицы из оперетты мадагаскарского театра масок и смазанных теней.

-Называйте меня самкой... или, может быть... самочкой... - Вполголоса промолвила Виолетта, почувствовавшая на себе изучающий взгляд наркобарона.

-Я... - продолжала она, немного покраснев лицом, - если честно, не очень хорошая женщина-кошка. Мое настоящее амплуа, мое призвание - это женщина-кобыла. К этому я стремлюсь всей душой, хочу быть ловкой и сильной, чтобы мой танец в костюме женщины-кобылы обвораживал любого, кто соблазнится ритмом музыки и бросит свой взгляд на сцену. Я... хочу стать лучшей женщиной-кобылой этого города, а еще лучше - всей нашей страны.

-В том, что вы способны привлечь интерес, у меня уже нет ни малейшего сомнения. - Сказал наркобарон. - Остается только обворожить этим вашим, как вы выразились, амплуа.

-Ой, вы правда так считаете? У меня есть талант?! - Виолетта просияла, из чего легко было сделать вывод о том, что жизнь доселе не баловала девушку комплиментами.

-Да, вы знаете, пожалуй, есть - я что-то чувствую. - Наркобарон слегка закатил глаза и помахал перед собой ладонью, демонстрируя флер неопределенного чувства, которое его посетило здесь и сейчас.

-А пойдемте со мной! - Воскликнула девушка. - Я здесь недалеко живу, на складе. Давайте, не надо бояться, я не кусаюсь... ну разве что... чуть-чуть, как кобыла могу немного прихватить. Пойдемте!

Она в жизнерадостном упоении схватила наркобарона за рукав и потянула за собой. В ней ощущалась неведомая сила - по-настоящему лошадиная, подумал мужчина, неуверенно семеня за пригласившей его в свои покои дамой. Она двигалась энергично, являя собой само внимание к процессу движения, но вместе с тем сквозила в ней и отрешенность, свойственная сомнабулам или сумасшедшим. На лице наркобарона промелькнула обеспокоенность, когда он подумал, что, возможно, в это самое мгновение попадает в передрягу, впрочем, озабоченность его вскоре сменилась интересом.

Куда вела его женщина-кобыла? Было ли там место чему-то волшебному, такому, о чем задумываешься на краю своего сознания в тщетной попытке сбежать от пасмурных дней обыденности. Существовало ли на самом деле жилище Виолетты или было лишь плодом ее разыгравшегося воображения, столь характерного для возвышенных и творческих натур? Да и был ли склад ее - на самом деле складом, каким тот рисуется истосковавшемуся внутреннему чутью - пропахшим нафталином, сухим деревом и старыми пальто сказочным местом, что озарено тусклым, пыльным свечением солнечных лучей, едва пробивающихся сквозь помутневшее от времени стекло окон, что ютятся под потолком?

Наркобарон, сам того не ожидая, почувствовал слабую надежду. Он привык относиться к жизни как к лабиринту, где на каждом углу его подстерегали доисторические чудовища, готовые сожрать или того хуже - выпить, как содержимое высокого узкого бокала, силу разума, оставив человека шариться по углам впотьмах. Он умел распознавать ловушки и был готов сделать первый, обезоруживающий шаг при первом признаке надвигающейся угрозы, но сейчас в сердце и в желудке у него сделалось пусто, как будто кто-то огромный подошел и снял тяжкий, противоестественный груз. Чувство покоя делало общество Виолетты таким переживанием, которое сам наркобарон, боясь себе в этом признаться, счел имеющим божественную, не человеческую природу.

Виолетта, раскачивая огромным крупом и виляя бедрами, скакала впереди наркобарона и так они оказались в переулке, где был втрамбован в асфальт старый, обезображенный пластик из распотрошенного неведомыми искателями мешка, затем в подворотне, после этого - вошли в темноту, к которой долго еще не смогли привыкнуть глаза.

Когда наркобарон снова смог видеть, он обнаружил себя вместе с женщиной-кобылой в складском помещении. Та не обманула его - привела прямиком в логово, которое облюбовала для собственного обитания. Платила ли она аренду - и исправно ли? Делила ли склад с другими девушками? Все это в другое время мучило бы наркобарона и он не успокоился бы, не получив детальных разъяснений. Но не теперь, когда его сердце и его разум оказались подчинены единому помыслу - он думал о Виолетте, которая, стоило ей оказаться внутри склада, принялась танцевать, периодически обращая лицо к спутнику и, не дожидаясь ответа, продолжая танец женщины-кобылы.

По мере того, как она танцевала, все меньше оставалось в ней от женщины и все больше перевешивала природа лошадиная, так что и сам наркобарон позабыл, кто он - рожденный ли человеком или бесплотный дух, караулящий среди живых и населяющий самые мрачные уголки трущоб - это уже не имело значения.

Он почувствовал жар на своей коже, опаленной яростным, тугим потоком пламени, и в эту минуту с его глаз спала темная пелена - наркобарон увидел, где находился на самом деле. Склад распался, как мимолетное видение, которым кто-то пытался оградить истинную суть вещей от внимания тех, кто был еще не готов ее принять. Вместо склада появился сталелитейный цех - и это испепеляющий жар доменной печи согревал кожу - той доменной печи, в которую уже почти вошел мужчина, преследовавший максимально эффективную танцовщицу.

Когда она вошла туда, все остановилось, но она не сгорела - напротив, ее стало больше и, когда ее стало больше, жизнь ее обрела новое, фрактальное измерение. Наркобарон был смущен, не зная, как понимать явленное его взору. Вслед за Виолеттой, к этому моменту полностью сбросившей облик женщины, из огня вышла маленькая стальная лошадка и на устах у этой лошадки играла улыбка.

-Лиза. - Продолжая улыбаться, представилась лошадка.

-Лиза - это моя внебрачная дочь. - Слегка смутившись, объяснила кобыла, некогда, в другой жизни носившая имя Виолетты.

Наркобарону так хотелось обнять их обеих, что-то сказать, утешить какими-то неведомыми, застрявшими глубоко в горле словами, отвести в светлое место у окна, накормить мороженым, удочерить и быть удочеренным - снова и снова переживать одно и то-же мгновение, миг отчаянного, бушующего раскрытия правды, которую он уже давно успел похоронить, но сейчас обрел - и она была жива. Жива не той живостью восковых фигур, что гнетуще тают в никого не согревающих потоках тепла, поднимающегося из люков, из систем воздухозабора метро, но живостью вдвойне, а то и втройне большей - такой живостью, которой стали малы платья, подаренные на прошлый день рождения, и теперь нужны новые, новые, не ветхие платья, костюмы, достойные великолепных дочерей хтонического огня - кобыл, встреченных в подземном переходе между адом и раем, где они побирались, подобно нищенкам, но со статью и гордостью, достойными цариц, владычиц Африки и Азии, хозяек Америки и Европы, начальниц Тихого, Атлантического и Индийского океанов. Наркобарон отбросил ложную осмотрительность и заключил обеих огненных кобыл - маленькую и большую - в объятия, уповая на то, что очень скоро исчезнет и больше не умрет.

Он увидел, как раскрываются врата огненные - то было совместное, тройное, манящее, как бесконечность гиперфакториалов, влагалище обеих кобылиц - сочлененная небесная ли или адова мандорла Лизы и Виолетты, что гарцевали и свивались воедино в испепеляющем смерче, восставшем среди пустоты, как солнечный, звездный, нейтронный, антиматериальный столб, внутри которого отныне зиждилась объединенная идея всего, не оставлявшая пространства ни для чего, что было бы не всем - и не навсегда.

 

См. тж. Девушка-кобыла

и Раскаленная Кобыла

и Промискуитет, скотоложество и каннибализм

Разделы сайта

Гиппология

Новое

Поиск по сайту

Экваэлита, 2010-2018