Туристический ад

постапокалиптическое путешествие

Одеваюсь для вечернего променада - лапти поверх прочных носков, шорты и стильная косоворотка навыпуск, как носят местные. В холодные ночи вместо шорт подходят винтажные штаны. Я ничего не путаю, они так и называются, "винтажные штаны", это написано на заднем кармане. Косоворотка предательски оттопыривается и не скрывает кобуры. И не должна, потому что, если вы не хотите показывать, что вооружены, то лучше остаться в гостинице. В конце концов, тут есть бар и никто не посмотрит на вас косо. Все всё понимают. "Мужик без оружия, но это еще не значит, что его следует освежевать".

Я подзываю извозчика, машу в воздухе трехрублевой купюрой. Раньше поездка стоила двадцать-двадцать пять тысяч, но после деноминации была введена винтажная, как мои штаны, трехрублевка. Ехать придется долго. Извозчик, прежде чем остановиться, настороженно озирается, сканирует улицу глазами. Тридцать лет тому назад по подобной манере можно было определить спецслужбиста, а сейчас это умеет каждый. Я выбрал место, удаленное от деревьев и подворотен, и это оказывает на извозчика благоприятное воздействие. Он останавливается.

В последние годы я не один раз бывал в Петербурге, но до сих пор сравниваю город с воспоминаниями детства. Тогда не было этих кварталов-призраков, а Автово еще не превратилось в богом забытую деревню. "Улицы", которые "сильно изменились", были таковыми в моих воспоминаниях, но для местных были и остаются "дорогами", по которым редко когда промчится полицейский внедорожник, при звуках которого жизнь моментально замирает. Странно бывает видеть брошенный на обочине велосипед или вздувшийся труп, который никто так и не решился убрать, впрочем, даже мне, туристу, это уже не кажется дикостью.

О том, что вокруг находятся руины, можно догадаться только при свете дня. Сейчас, в безлунную ночь, кажется, что мы едем через пустыню или огромное кладбище. Лишь иногда рваные, мечущиеся тени дают понять, что рядом, в остове какого-то здания, человекообразные существа с неизвестной целью жгут то, что горит. Скорее всего, просто развлекают очередного богатого человека с запада. Зачем бы они еще разводили огонь в этом аду?

Мне не дает покоя мысль о том, что где-то здесь до сих пор может находиться Йозеф, с которым я познакомился осенью позапрошлого года в гостинице. Мы пили, как обычно, виски в баре и я узнал, что Йозеф, простой труженик села, приехал на праздник каннибалов.

"Почему ты думаешь, что праздник каннибалов это именно то, о чем ты думаешь?" - Поинтересовался я. Йозеф пожал плечами. Его свободолюбивая натура не находила себе места ни в родной деревушке под Магдебургом, ни в Париже. Дурная голова ногам покоя...

Я подумал, прислонившись лбом к грязному стеклу дилижанса, о том, что Йозеф, возможно, жив по сей день. Он вполне мог бы исполнять роль похотливого слепоглухонемого человека-обрубка в одном из тех шоу, что сегодня, кажется, заменили русским национальную идею.

Через Говны ходил паром, полагаться на который не приходилось. После того, как был разрушен последний мост (кажется, он был разводным и был демонтирован лишь отчасти - застыл с молитвенно разведенными мертвыми ладонями), левый и правый берега превратились в самостоятельные континенты, как в эпоху до мореплаваний Колумба. Не уверен, что я застал момент, когда это произошло, но название "Говны" вместо Невы стало обозначать у коренных питерцев обоих берегов что-то вроде "непреодолимой водной преграды". Говны не текли, но не скорость течения и не глубина делала эту преграду непреодолимой. Тяжелые радиоактивные испарения шибали в ноздри издалека, как окраска брюшка шершня, они предупреждали, "не подходи ко мне".

Пока цех извозчиков исправно платил городским властям (тем, возможно, полицейским структурам, которые охраняли анклав Петропавловской крепости), переправа осуществлялась по старому тоннелю метро. В тоннеле было темно и, как обычно, холодно. Слегка пахло мертвечиной, потому что, как сказал однажды извозчик, сюда пробирались из других веток беженцы, надеявшиеся подобраться "ближе к цивилизации", но вскоре умиравшие от радиоактивного или биологического заражения. В деревне Автово тоннель выходил на поверхность, вернее, был срезан краем километровой воронки, через которую пролегал дальнейший маршрут. В воронке было безопаснее, чем в районах, где война оставила почти нетронутые огнем и вандалами руины.

Развлекая себя, я покрутил рукоятку радиолы. Они научились присобачивать к портативному радио динамо-машинку вроде той, что подзаряжает игрушечный фонарик с упругой ниткой. Сквозь вой глушилки, которую за двадцать лет никто не догадался или не решился отключить, донесся лай, в котором, поднеся рожок к уху, можно было различить слова, "конструктивный диалог... позитивные территориальные уступки... покаяние как ветвь мира для Совета Безопасности..." Искаженный угольным микрофоном голос энергетической сверхдержавы показался мне знакомым, но двадцать лет тому назад он говорил совсем другое. "Будете мертвыми здесь, там и тут, если меня не убьют", а не "позитивные уступки". Наверное, совсем старенький стал.

За Красным Селом, в отличие от укрепленного и расчищенного для туристов центра города, почти не осталось деревьев. Бомбардировки обошли эту местность стороной, но ее не пощадило послевоенное восстановление. Тогда леса стали уничтожаться планомерно, миля за милей, их поливали химией с воздуха, пока вокруг административной границы города не была сформирована демилитаризованная или свободная от партизан зона. После химии природа не оправилась по сей день, что, кстати говоря, позволило сохранить асфальт на бывшем Таллинском шоссе (кажется, в предвоенные годы оно было переименовано) от естественного разрушения. Нет растительности - нет проблем для дорожного покрытия. За поселком Кипень, о котором напоминали развалины старинной почтовой станции, безмолвная пустыня резко сменялась зарослями борщевика и шоссе исчезало. Дорога в Ропшу, на которую мы свернули, служила границей демилитаризованной полосы. Если ехать по предполагаемому Таллинскому шоссе дальше, через двадцать миль попадешь на минное поле, протяженность которого объясняет, почему секс-турист не может попасть в Ропшу с территории Кингисеппского округа Эстонии так, чтобы не пересекаться с районом основных разрушений. Поймите, я не сторонник экстремальных развлечений и выбираю как раз самый ухоженный маршрут.

До Ропши уже рукой подать и тут на дорогу выходит ребенок. Кажется, девочка. А может не ребенок. Фигура что-то лопочет на суржике. После войны дети осваивали речь в полной изоляции своих деревень, а тут в основном жили финны и цыгане - те и другие быстро сориентировались и стали использовать в быту язык, который был непонятен русским. Но не мне. Извозчик умело отклонился, почти не задев фигуру, и прибавил ходу, чтобы та не вскочила на подножку. По броне забарабанили камни, значит девочка, если это девочка, была не одна.

В целом ряде языков существует между словами "женщина" и "кошмар" неразрывная связь. Это слова-товарищи, наделяющие предельно важным смыслом все мое существование и увлекающие по этой дороге - вот в этом самом дилижансе. В немецком "Alptraum" перекликается с "Alpfrau", в финском же звучит так: "Painajainen" и "Painanainen", никогда не подумал бы, что это спроста. Название поселка Ропша жившие здесь русские возводили к слову "роптать", этому, кстати, способствовала и близость Кипени, очевидно означавшей весеннее кипение цветущей вегетации, а финно-угры в свою очередь настаивали на финском происхождении обоих слов - у них это выходило не менее убедительно. Факт состоит в том - и о нем я узнал от цыганки двадцать лет тому назад, когда по всей Канаде, где, как я наивно верил, этого никогда не будет, стали выискивать лиц русского происхождения, чтобы, во искупление грехов империи зла, подселить к ним по беженцу, - от моей домашней цыганки во время занятий спортивной ходьбой я узнал о древнем проклятии места, названного Ропшей в честь Русалки по имени, не удивляйтесь, Ропша. Задолго до оккупации будущей ленинградской области российской военщиной Ропша была духом этого места, которому был посвящен культ шаманов, образовывавших вместе с Ропшей полигамную семью.

В Ропшу извозчик везет меня не впервые, если вы понимаете, о чем речь. Он уже знает дорогу и не боится, его лицо никогда не будет открыто, под размалеванным противогазом оно - не более чем абстрактный, почти безличный череп, качающийся над кучерской накидкою психопомпа. Что еще уберегло бы повозку от летящего камня и предохранило от безумных исчадий запустения? Думаю, ничто.

Ради всего святого, не мучайте нас ожиданием у ворот, отворяйте их с грохотом, разводите цепи, двигайте зубчатые колеса, ибо я не позарюсь на блестяшки, собранные вашим анклавом за этими циклопическими стенами, я приехал увидеть Ропшу, которая спит и видит, как бы накормить потерянных детей земли благословенной отравою своих железных сосцов, которые я собираюсь ласково целовать до утра, чтобы не увидеть мутного света, в мечтах и снах не увидеть мутного света, не увидеть, не услышать, как он наступает, не вдохнуть легкими курильщика бодрящего воздуха и не узнать никакого обратного пути.

Другие материалы по теме:

Освобождение
Освобождение земли русской или с чего началась Родина
Туристический ад
Постапокалиптическое путешествие из Санкт-Петербурга в Ропшу
Веселый и мертвый
Гринго прибывает в родо-племенную резервацию на территории бывшей русской глубинки
Как обустроить Россию
О безальтернативности революции и вооруженного восстания.
Негативная селекция
Отбор наихудших и перспективы регенерации национального сознания

Разделы сайта

Гиппология

Новое

Поиск по сайту

Экваэлита, 2010-2019
Copyright notice